Святой дух

Мидория вздыхает, прикрывая глаза и складывая ладони на груди. Часы на стене (не как у Фуюми) двигались размеренно и, по сути, должны были успокаивать сознание; Мидория не верил в эту чушь, а потому они не успокаивали ни на йоту. Изуку медленно моргает, переводит взгляд на маленькое окно, открывающее вид на двор, и невольно морщится. Мысли путались — это сказывался жуткий недосып; в данный момент хотелось только одной, — ладно, может быть, двух, — вещей — спать и огромной чашки крепкого кофе, чтобы хотя бы на пару часов снова существовать в этой реальности, а не в созданном разрушающимся сознанием мире. Во снах хорошо, безусловно, тут даже «но» никаких нет. Может, поэтому Изуку и не мог спать? Потому что не мог позволить себе окунуться в лучшее, оставив позади реальное? Или потому что боялся  того, что подсядет на столь недостяжимое, как на какой-то дерьмовый, но до боли в воспалённом сердце желанный наркотик? К хорошему привыкают быстро, говорят бесчисленные кучи самоучителей и статей в Интернете, а потому лучше ограничить доступ к (кислороду) лучшим воспоминаниям. Изуку же категорически с этим не согласен; ну, не готов он так просто отпускать дорогое и любимое сердцу, не готов бросать, а ещё хуже — забывать, не готов сейчас, да и вряд ли будет готов в будущем. Мидория редко смотрел далеко вперёд, желая жить настоящим и брать от жизни по максимуму, но это настоящее било по почкам и рёбрам, да просто распределяло удары по самым больным точкам, заставляя задыхаться и молить о помощи. Одна проблема — к кому взывать  должен тот, кто является Символом убеждений и помощи обездоленным? Мидория привык помогать, он должен заниматься этим, в конце концов, помощь людям — это его работа и давняя мечта, но иногда (трижды в неделю, сразу после обеда перед патрулём) он вынужден просить помощи у совершенно иных людей, ведь иначе он давно бы сошёл с ума.  — Я слышал, Вы разоблачили довольно известную группировку преступников, — раздаётся мягкий голос мужчины лет сорока. Изуку лениво поворачивает голову в его сторону и нехотя кивает. — Благодаря Вашим стараниям, многие семьи снова обрели покой.  Мидория морщится, потому что подобные речи за последние пару дней он слышал уже в семнадцатый раз (он считает), и если сначала они хоть как-то льстили и удовлетворяли его самолюбие, то теперь бесили и раздражали, ведь Изуку начал понимать некоторые весьма немаловажные детали: во-первых, нарушителей закона поймал не он один, как это выставили на показ общественности, а целый отряд начинающих героев, которых Мидории всучил директор Незу (Изуку просто в очередной раз не смог отказать); во-вторых, задержать этих недозлодеев было не так сложно, чтобы приписывать это в заслуги героя Деку. Сейчас, когда все преступники были пойманы и сидели за решёткой (даже не в тюрьме с охранниками, имеющими охранные причуды, а вполне себе обычной тюрьме, куда судья определил их на пару месяцев), Мидория видел около десяти различных вариантов, с помощью которых он мог значительно сократить время поимки провинившихся и уменьшить масштаб причинённых разрушений. Может, если бы на задание отправили его одного, а не целый ненужный отряд малолетних героев, которые сражались со злодеями только в симуляторах, предложенных Академией, Изуку успел бы обдумать лучший план, чем тот, которым они, в итоге, воспользовались.  — Также, Вы взялись за обучение героев-новичков, и это не может не восхищать, — продолжал вещать психолог, поправляя очки на переносицу. Мидория снова поморщился, как мужчина (Изуку, почему-то, никак не могу запомнить его имени, а может, он ни разу и не представлялся, кто знает) перевёл взгляд небесно-голубых глаз (что-то болезненно кольнуло) на пациента. — Ведь так Вам постоянно твердят? Изуку, не зная, что сказать, поражённо кивнул. Этот человек был первым, кто не стал восхвалять его недозаслуги, не пытался войти в доверие, а просто говорил прямо и на чистоту, констатируя факт.  — Невероятно раздражает, — мягко хмыкает врач и встаёт с кресла, подходя к окну. — Но Вы ведь здесь не для того, чтобы жаловаться на окружающих? Ни за что не поверю в обратное, учтите. Лгать тоже не стоит — Вы здесь для того, чтобы помочь самому себе, а не запудрить мозги кому бы там ни было.  Мидория тоже приподнялся с кушетки, свешивая ноги и устанавливая руки по бокам, опираясь на них, а затем задумчиво посмотрел на пол. Незатейливые линии ламината шли прямо, никуда не сворачивая, и Изуку казалось, что сейчас он точно так же идёт по жизни — без поворотов и сомнений. Ну, или просто у него другого выбора нет.  — Те, кто следят за Вами с самого начала карьеры в героике, с лёгкостью могу сказать, когда в Вашей жизни настал переломный момент. Я могу помочь Вам, но для этого Вы должны быть предельно честны не только со мной, но и с самим собой; могу написать в Вашей карточке о том, что моя помощь Вам не требуется, и Вы отправитесь на поиски нового врача, который будет пытаться разрушить построенные стены, но в итоге плюнет на всё и поступит точно так же, как и я, — мужчина повернул голову в бок, ласково, но в то же время твёрдо касаясь взглядом макушки Изуку. — Поэтому, ответьте всего на один вопрос: Вы готовы? Мидория кивнул, задумавшись всего на секунду, и врач недовольно цокнул.  — В голос. Вы должны сказать, что готовы. Я понимаю, что Вы не привыкли много говорить, но- — Я готов! — немного хрипло перебивает его Изуку и спрыгивает с кушетки, которая скрипнула из-за такого похабного обращения. Мидория замолк, а затем произнёс чуть более спокойно. — Я готов.  — Отлично, — улыбается психолог одними губами и разворачивается к Изуку, скрещивая руки за спиной. — Отлично, Мидория-сан. Думаю, теперь мы можем начинать. Для начала, я хочу, чтобы Вы рассказали мне всё, что посчитаете нужным. Расскажите, каким образом Вы оказались в героике, что послужило Вам стимулом, есть ли кто-то особенный, ради которого Вы продолжаете заниматься этим. Расскажите. Я хочу знать. И Мидория рассказывает. Сначала неуверенно, запинаясь, затем чуть быстрее, а под конец едва ли не глотая слова и захлёбываясь ими. Изуку рассказывал о детстве, о том, как посмотрел передачу про Всемогущего и с тех пор хотел стать таким же вечноулыбающимся Героем; о том, с каким нетерпением ждал появления причуды, и о том, как его постигло одно из величайших разочарований в жизни. Мидория взахлёб повествовал об издевательствах в детском саду, младшей и средней школах, о сожжённой тетради, о безысходности, мелькнувшей в его сердце как утренняя комета, когда он оказался в плену у грязевого злодея, рассказал о спасении Всемогущим, о том, как единожды последовал за ним и более не сходил с этой тропы. Изуку рассказывал, и даже не замечал, как из глаз выступили слёзы, стекали по щекам и оставляли после себя противные мокрые следы, из-за которых Мидория чувствовал липкий холод. Изуку прервался на пару минут, принимая из рук врача стакан воды и жадно глотая, пытаясь заглушить крики в голове, а затем снова продолжил, только теперь переходя на более личные темы. Мидория тихо шептал как в бреду, когда из него вырывалось то, что он копил в себе и не открывался никому, потому что просто некому. Мама не поймёт, она всё ещё уверена, что его жизнь не катится под откос, а синяки под глазами списывает на трудную работу Символа Мира, с Фуюми они общаются раз через два, а Тодороки… Изуку всхлипывает, снова делает глоток и отставляет стакан в сторону, пытаясь перевести дух. Руки его дрожат, перед глазами плывёт, но Мидория чувствует себя таким отдохнувшим, каким не был уже больше нескольких месяцев.  — Мне довольно тяжело вспоминать дни, проведённые с ним, — улыбается Изуку, размазывая слёзы и позорно шмыгая носом, — но, клянусь, это было лучшее время. Я храню абсолютно все воспоминания о нём, и ни одно не является плохим или же болезненным. Я всегда любил его, до сих пор люблю, иногда кажется, что до боли.  Психолог, который во время исповеди Изуку переместился рядом с ним на кушетку, мягко коснулся плеча Мидории, заставляя обратить на себя внимание и прекратить бормотать уже бессмысленную чепуху себе под нос. Мужчина уже выяснил то, что ему было важно.  — Мидория-сан, — проговорил врач, забирая стакан у Изуку и снова наполняя его водой. Мидория благодарно кивает. — Вы не думали о том, чтобы вернуться к Тодороки-сану? Изуку смотрит на него испуганным взглядом, а затем задумчиво переводит его на приоткрытое окно, в которое залетел одинокий лепесток сакуры.  *** Мидория поёжился и поспешил застегнуть куртку. Глаза его нестерпимо болели и саднили настолько, что хотелось непрерывно тереть их кулаками. Может, он в этот момент мечтал о сне, но то ли привычка не дала ему отправиться домой вместе детского сада, то ли мазохистские наклонности. Не знает, Мидория ещё сам не решил, кем он является в большей степени. Удивляться непрерывному жжению означало то, что Изуку недостаточно хорошо слушал учителя на уроках биологии, но он, вообще-то, был прилежным (даже чересчур) учеником, и помнил, что после продолжительных рыданий раздражение и покраснение в области глаз — это вполне нормально, и решить это может либо время, либо хороший тональник, одолженный у подруги. Ну, или он знает это всё благодаря собственному опыту. Несмотря на то, что на дворе не май месяц, конечно, но и не декабрь, было холодно и неприятно. Повсюду вперемешку с грязью лежали лепестки сакуры, и Изуку на мгновение остановился, задумчиво посматривая на нежно-розовый крошечный листок. Мидория хмыкает, когда лепесток полностью утопает в толще грязи, а затем переводит взгляд на серое небо. Изуку кутается в шарф и глубоко вздыхает, засовывая руки в карманы, как вдруг чувствует чьё-то прикосновение к правой ноге.  — Хах, — улыбается он одними уголками губ и приседает, почёсывая угольно-чёрную кошку за ухом. Та довольно заурчала, а Мидория на мгновение замер. — Ты напоминаешь мне кое-кого. Тоже так же любишь ласки, по-видимому.  Изуку провёл ладонью от макушки до самого хвоста, и кошка вопросительно уставилась на него. Мидория по-доброму усмехнулся. — Я думаю о нём постоянно, — доверительно шепчет Изуку, и кошка наклоняет голову на бок, размашисто махая хвостом. — Постоянно. Это ведь ненормально? Мимо проходят пару человек, с любопытством взирая на сидящего на корточках парня, гладящего кошку и что-то яростно шепчущего ей. Мидория прыснул в кулак.  — Ну, не нормальнее разговоров с животным посреди улицы, — хмыкает он и снова чешет кошку за ухом, слуша тихое мурчание. — Хотя, кому какое дело, не правда ли? Мидория на пару мгновений закрывает глаза, вздыхает, не прекращая гладить кошку и слушать её довольное урчание. Изуку слушает гул проезжающих машин и крики расстроенных детей; всё  это давило настолько, что хотелось запереться дома и пролежать в кровати больше одной вечности. Хотелось, конечно, но выбора у него не оставалось — он герой, а значит, должен выполнять свои обязанности.  Мидория с тяжёлым сердцем поднимается с земли и грустно посматривает на кошку, которая с удивлением мяукнула. Забрать её к себе хотелось до безумия, но Изуку понимал, что, во-первых, ввиду милого ошейника, у неё мог быть хозяин, а во-вторых, он бы просто не успевал ухаживать за ней должным образом. Работа прогероя выматывающая, и порой не хватает сил даже на то, чтобы забросить в себя что-нибудь похожее на нормальную человеческую пищу. Раньше за его и своим питанием мало-мальски следил Тодороки, сейчас же- Изуку тряхнул головой и с силой ударил себя по щекам, пытаясь остудить разум. Прошлое должно оставаться в прошлом, как ни крути. Как бы сильно Мидория не скучал, как бы сильно не хотел вернуться в их общую квартиру, нельзя было поддаваться собственным эмоциям. Изуку не верил, что Шото сделал бы что-то, не желая того; раз он захотел сделать перерыв в отношениях, то нужно уважать его чувства и не вмешиваться. Мидория резко втянул воздух в себя, силясь не поддаться старой ностальгии, а затем зажмурился до белых мушек перед глазами. Почему-то именно сейчас (как некстати!) вспомнилось бледное лицо Тодороки, когда тот пару недель отлеживался в медчасти и списывал бешено колотящееся сердце в придачу к лихорадке на переутомление. Изуку яростно замотал головой из стороны в сторону, шепча «нетнетнет»,  и, наконец, сделал шаг вперёд. Когда он не грохнулся в обморок от навалившихся воспоминаний, Мидория ускорился настолько, насколько позволяла ему тёплая куртка на ряду с удушающим шарфом.  Хотя, может, позволить себе маленькую вольность? Ведь ничего же от этого не будет, правда? Всего немного, пройти мимо, даже не останавливаясь, одним глазком посмотреть… Мир не рухнет, может, только маленький личный мирок Изуку немного потрескается, но не больше. Он же может сделать это? Мидория воровато оглядывается и кидает беглый взгляд на наручные часы. Время до патруля ещё было, происшествий поблизости не наблюдалось, геройский костюм верно дожидался своего часа в рюкзаке, а больше никаких отговорок от немного изменённого маршрута в запасе не было. Изуку вздохнул с предвкушением, и впервые за пару месяцев в его глазах загорелся маленький огонёк — не такой, как раньше, конечно, но и не отголосок тени прошлого. Мимо него прошли веселящиеся ученики местной средней школы, и Мидория, в последний раз взглянув на них со слегка усталой улыбкой, резво развернулся и чуть ли бегом бросился к заветному переулку.  «Это не странно» утверждает Изуку, когда касается ладонью коры дерева и замирает, переводя дыхание, которое сбилось вовсе не из-за усталости. Врать самому себе Мидория не то, что не любил — не видел в этом смысла, а потому с необычайной лёгкостью признавал, что дышит рывками и с ужимками из-за вида неприметного окна, которое даже за пару сотен метров давит на него тяжестью не хуже n-килограммовой плиты. Чем ближе он подходил к знакомому кварталу, тем сердце стучало быстрее, хотелось развернуться и убежать-спрятаться-умереть, лишь бы не видеть и не останавливаться одновременно. Изуку сам не замечает, как подходит всё ближе и ближе, несмотря на то, что яростно приказывал ногам остановиться. Полки порушены повстанцами, а командира взяли в плен.  Мидория зажмурился и резко открыл глаза, стараясь привести дыхание и сердцебиение в норму, но этот бой он тоже проигрывает. Изуку смотрит на окно и улыбается, улыбается и ещё раз улыбается, пока в голове тайфуном проносятся отрывки того, чего так не хочется забывать. Небо, пусть и серое, с грозными тучами и ни капли не вселяющими надежду тусклыми солнечными лучами, казалось привлекательным настолько, что глаз отрывать не хотелось. Спокойное, безмятежное, но клятвенно обещающее разрушить не один мир в будущем — оно было до невыносимого прекрасным в своей опасности и недосягаемости. Мидория на пару секунд  прижимается к дереву и медленно разворачивается, чтобы покинуть место бывшего проживания, как вдруг краем глаза улавливает позади себя какое-то движение.  Изуку резко оборачивается и застывает на месте, словно живая статуя; разноцветный блик отражался в оконном стекле и в его собственных глазах, а сам Мидория хотел уже волком завыть, потому что перед глазами ясным образом стоял улыбающийся Тодороки, Фуюми с шапкой снега на голове и совсем крохотная Эри, зажимающая в ладошках ветку ели. — Не успела ничего толкового купить, прости, — немного виновато прищурилась Фуюми, впихивая маленькую коробочку с гирляндой прямо в руки оцепеневшего Изуку. — Ну, с вас и этого достаточно. Слышала, у вас как раз совсем ничего в Новому Году не готово. Теперь хотя бы уютнее будет, а то совсем голая квартира. И выбросьте вы уже это старое радио!  Тодороки счастливо рассмеялся, а Мидория и пошевелиться не мог — настолько ему было хорошо и легко.  — Нет… НЕТ! — судорожно воскликнул Изуку, привлекая к себе внимание прохожих и играющих на площадке детей. Руки его тряслись, а всё то, что он так старательно прятал в себе вот уже чёртовых девять месяцев и называл «прошлым», рвалось наружу с силой Всемогущего в лучшие годы, и Мидория не знал, как остановить поток приносящих только боль воспоминаний.  Гирлянда издевательски мерцала, будто насмехаясь.  — Я не должен… Я не должен лезть в его жизнь, — бормотал Изуку, с силой сжимая ладонями виски и едва ли не рыча. Он быстрым спотыкающимся шагом преодолел игровую зону и почти влетел в приоткрытый подъезд. — Должен, я обязан выключить её, да и потом квитанция на оплату света придёт…  Мидория не совсем осознавал, что просто находил любые отговорки к тому, чтобы попасть в квартиру. Им двигало яростное, всепоглощающее желание вырубить к чертям этот нескончаемый источник отголосков прошлого, которые практически разрывали его заживо на мелкие кусочки. Мидория прослонился к стене подъезда, пытаясь остановиться, но тут же выпрямился и помчался на ступенькам так быстро, будто от этого зависела жизнь — его ли, чужая, разницы нет. Когда прямо перед его носом выросла чёрная и до колик в животе знакомая дверь, — Потерпи ещё чуть-чуть, Шото, — ласково рычит Изуку, пытаясь попасть ключом в замочную скважину под напористыми и жаркими поцелуями куда придётся, — ещё совсем малость, я почти… — Если ты не откроешь прямо сейчас, — опаляют ухо дыханием, — я сожгу и её, и тебя заодно.  Дверь, наконец, поддаётся, и Мидория практически влетает за порог, чувствуя, как футболка просто-напросто рвётся под адским напором.  … он не знает, как удерживается от того, чтобы упасть в обморок прямо здесь и сейчас, на чёртов серый коврик, который Мидория притащил уже сам не знает откуда, и, о Боги, просто дайте ему умереть. Изуку яростно рычит и бьёт стену кулаком, потом себя — по щекам, а затем переводит затуманенный взгляд на железную ручку и тянется к связке ключей. Несмотря на то, что сейчас они живут по-отдельности, ключи хранили оба (по крайней мере, сам Мидория точно не стал их никуда девать), и данная безмолвная договорённость сейчас сыграла только на руку. Изуку практически на ощупь вытаскивает нужный ключ и вставляет его в замочную скважину, легко поворачивая и с неким ужасом понимая, что она не заперта.  — Да, я… Конечно, я могу подъехать. Может, через час? Мидория не может ни пошевелиться, ни вытащить ключ, не издавая лишних звуков, которые могут раскрыть его присутствие. Он задержал дыхание и с нежной ненавистью стал наблюдать за тем, как в глубине квартиры мерцает яркими огнями гирлянда. Свет другой обладатель ключей, по-видимому, либо не хотел, либо просто-напросто не успел включить, но он, в принципе, был не так нужен — в конце-то концов, не вечер и не ночь, а значит, Изуку мог беспрепятственно разглядывать родной и ничуть не изменившийся за эти девять месяцев коридор.  — Почему не сейчас? — Мидория напрягся, когда услышал медленные шаги. — Я… Я, хм, немного занят. Изуку вздрагивает, когда слышит тихое копошение в гостиной и глухой стук о пол, кидает последний беглый взгляд на отражающийся от стены огонёк и, стараясь шуметь как можно меньше, выходит из квартиры. Он прислоняется лбом к холодной двери, силясь остудить разгорячённое тело, а сердце его в тот момент колотилось с такой силой, будто намеревалось покинуть своего владельца и отправиться в вольное кругосветное путешествие, что, похоже, давным-давно сделал и его воспалённый мозг. Чем он вообще думал, когда поддался чувствам и ринулся в это место? А главное, для чего? Всё равно он не смог осуществить задуманное, разве что запретные ощущения вырвались из плена и теперь напоминали о себе при каждом шаге или неосторожном движении. Мидория, наконец, отлипает от двери и на трясущихся ногах сначала спускается по лестнице, лишь чудом не спотыкаясь и сломав себе пару-другую конечностей, а затем выходит из подъезда. Изуку сглатывает, когда проходит мимо играющих детей и, хэй, почему ему всё ещё не выписали премию или не наградили медалью за то, что он находится в сознании и продолжает двигаться? Несправедливо, вообще. Мидория сам не понимает, как доходит до начального пункта наблюдения, замирает на пару секунд, давая себе время на обдумывание только что произошедшего с ним, а затем со всей амплитудой врезается головой в толстую кору дерева, оставляя после себя малый кровавый след. Идиот! Настоящий идиот! Зачем, просто зачем он пошёл туда, где ему строго-настрого запретили появляться собственные ограничители? Какого чёрта его понесло в самое что ни на есть запретное место, место, которое он всеми силами избегал вот уже в течение довольно продолжительного времени? Ведь только недавно всё начало более менее налаживаться, Изуку практически перестал видеть кошмары и почти привык к полным жалости глазам матери, а сейчас что? Всё снова пойдёт по наклонной? Или же наплевать на всё и вся и, наконец, помириться с Тодороки, первым протянуть руку? Ведь сегодня он был так близок к этому… Нет, чёрт возьми, нет! Он не должен, он просто не имеет права сейчас вмешиваться в его жизнь и оспаривать принятые решения! Нет, нет, нет! Что же за человек он такой, если сейчас попытается разрушить то, что Шото строил все эти месяцы? — Когда ты станешь Символом Мира, не только люди будут зависимы от тебя, — сказал Тошинори, поправляя Изуку галстук, — но и ты будешь зависеть от них, понимаешь? Ты должен будешь держаться, казаться сильным и быть опорой не только для родных и близких, но и для всей планеты. Ты уверен, что готов к этому? Изуку тряхнул головой, провёл пальцем по лбу, размазывая кровь, и прикрыл глаза. Мысли перепутались, а встреча с Тодороки, которая, хоть и являлась косвенной, заставляла их путаться ещё больше, до ярко выраженной головной боли. Мидория ничего не выражающим взглядом посмотрел вокруг и выдохнул: кажется, прошло не так много времени, как ему показалось на первый взгляд, а значит, он успевает заскочить домой и сменить одежду. Вообще-то, квартира, которую он снял в спешке, хоть и находилась в районе, который он патрулирует, была найдена на скорую руку. Изуку вообще не любил проводить там время, а потому в свободное время или выходные, количество которых он сам же и сокращал со скоростью разъярённого быка, был либо у матери на работе, либо в гостях у Фуюми и Эри. Мидория не считал то место домом; выражаясь словами Фуюми, пришедшей туда буквально через пару дней после переезда — «скука смертная, хоть вешайся» и «только не воспринимай мои слова всерьёз». Конечно, она пыталась разрядить обстановку, но после этого Мидории и правда не хотелось там появляться — тишина давила как никогда, и именно в подобные моменты Изуку познавал все прелести одиночества. Мидория  отчего-то вспомнил, почему он внезапно сорвался с места и отправился навстречу своим будущим ночным неконтролируемым истерикам и паническим атакам, и резко поднял глаза на уровень четвёртого этажа. Он до последнего оттягивал этот момент, но, как только Изуку увидел, что в окне не отражается никаких бликов, он с облегчением выдохнул — цунами испытанных ранее чувств стало чуть менее интенсивнее, а затем и вовсе превратилось в мягкий успокаивающий штиль. Гирлянда не мерцала, погружая квартиру в надвигающуюся тьму, но, как только Изуку отлип от дерева и побрёл в сторону своей одинокой и маленькой квартирки на окраине нового патрулируемого им района, все лампочки одновременно загорелись, не потухая. *** Мидория уже не помнил, когда последний раз испытывал настолько масштабный спектр чувств. Начиная от наиярчайших вспышек нежности и любви, заканчивая всё возрастающим гневом, Изуку едва не задыхался в водовороте ощущений, а с непривычки ему казалось, будто он может либо взорваться в стиле Каччана, либо лопнуть, словно воздушный шарик. Потухшая гирлянда, всего один предмет декора, который обычно значит ровно ничего, смогла зажечь вновь полыхающий (правда, на пару минут, но всё же) огонёк, который до этого момента едва-едва тлел, неизвестно каким образом продолжая существовать и греть.  Изуку яростно срывал с себя одежду, натягивая геройский костюм и проверяя все регуляторы и датчики. В голове пульсировала кровь, и Мидория сам не понимал, как сдерживался от громкого крика. Квартира, — вроде его, но одновременно и нет, — только раздражала, потому что душа и сердце на трио с разумом требовали сейчас быть совершенно в другом месте — приблизительно в двух-трёх кварталах отсюда, рядом со старым магазинчиком, в котором до сих пор, думает Изуку, можно купить ужин, как они с Тодороки и поступали, когда сил хватало разве что на то, чтобы принять душ и свалиться с ног от усталости.  Мидория мельком взглянул на себя в зеркало и раздражённо выдохнул — мешки под глазами на пару с синяками и небольшими морщинами хотелось убрать со своего лица, но времени на это, как обычно, не было. Вообще, Изуку сам виноват. Он должен был подумать о последствиях, когда раз за разом отказывался от предложенного выходного. Теперь же всё, что он мог сделать — это прекратить себя жалеть, собрать всю силу воли в кулак и отправиться на этот чёртов патруль, потому что, мать его, герой, Символ Мира, который должен не только показывать, но и служить примером для будущих поколений. Изуку фыркает, хватает связку ключей и закрепляет её на поясе в специальный ремень — после того, как он потерял пятый дубликат за две недели, Хатсуме на скорую руку ввела в его костюм некоторые изменения и клятвенно заверила, что больше он этих самых ключей не потеряет, как и другие необходимые мелкие детали по типу новой пары термостойких перчаток.  Или того же телефона, который сейчас заходится в мелодии, поставленной по умолчанию, и практически требует, чтобы трубку немедленно подняли, что Мидория и делает, не выдержав нескончаемой вибрации.  — Да? — Изуку пытается успокоиться, а затем натянуть на себя фальшивую улыбку. — Вы что-то хотели? — Ого, меня повысили в звании, — ухмыляются на том конце провода, а Мидория тем временем отнял мобильник от уха и недоумённо уставился на экран. — И не удивляйся. На прошлом рейде я бросил свой телефон в грабителя, чтобы задержать его, а в итоге сим-карта выпала, и мне пришлось покупать новую.  — Ты знаешь мой номер наизусть? Как мило, — проговорил Изуку, выдыхая, но не продолжая улыбаться. Мидория болезненно хмыкнул, придерживая телефонную трубку плечом и пытаясь натянуть тяжёлые ботинки.  — Мечтай, задрот, — скалится Бакуго, и Изуку слышит какой-то хруст. — Скажи спасибо, что Круглолицая никогда не чистит свою контактную книгу, иначе бы больше не услышал меня.  — Какая жалость.  Повисла тишина, и за это время Мидория сумел-таки завязать шнурки и выпрямиться, слегка подпрыгивая на месте. Работа не ждёт, она идёт своим ходом, и он может разве что поспевать за ней, а если же нет — только ускоряться.  — Как дела у Очако-чан? — выговаривает Изуку, облокачиваясь на стену и застывая. — Что говорит врач? — Эта дурёха не хочет знать пол ребёнка, — быстро отвечает Бакуго. — Пока что всё идёт хорошо, но ты бы её видел — ходит надутая, как шар. Вчера попробовал перевернуть её на спину, так она около получаса встать не могла и проклянала меня, бросаясь тем, что под рукой было. Вообще не знал, что у Очако такой огромный словарный запас, — Каччан усмехается, — стой, подожди, тут она на громкую связь поставить просит. Ты не против? Хотя, мне плевать. Выбирай выражения, задрот.  Мидория всё ещё улыбается, правда, теперь его улыбка стала чуть более настоящей, потому что на другом конце города раздаётся чуть взволнованный, но всё такой же звонкий голос подруги. Урарака, исключая Тодороки и Бакуго, была тем человеком, которому он мог доверить абсолютно всё без боязни, что его тёмные секреты будут раскрыты. Изуку уже довольно давно не общался с ней, а всё потому, что Бакуго строго-настрого запретил ему хоть как-то волновать Очако. Конечно, он не ограничивал их общение, но Мидория посчитал, что будет лучше, если он сделает это сам. Рядом с Ураракой ему хотелось рассказать всё, оголить душу, выплакаться и исповедоваться, но сейчас делать этого категорически нельзя — мало ли что может случиться с чересчур впечатлительной Очако-чан, которая теперь стала ещё более восприимчивой к эмоциональной нагрузке? — Деку-кун! — послышалось сначала шуршание, а потом голос Урараки. — Не слушай этого идиота! Он совсем не понимает, придурок. Ты слышал, что он сделал вчера? Настоящее издевательство! Изуку коротко посмеялся, отнял мобильник от уха и посмотрел на время. — Очако-чан, как ты? — с нежностью в голосе поинтересовался Мидория, медленно открывая дверь и выходя из квартиры. — Каччан сказал, что ты не хочешь узнавать пол малыша-Бакуго. Почему? — На зло твоему дружку, — зло выговаривает Урарака и, судя по смешкам Бакуго и глухому удару, бьёт его кулачком в плечо. Изуку представил, как Каччан шутливо укрывается от её ударов настолько живо, будто находился в комнате вместе с ними и видел эту картину в живую. — Чтобы не тратил кучу денег на бесполезное дерьмо. А что, если врачи допустят ошибку? — Ну, я не думаю, что такое возможно, — мягко утверждает Изуку, спускаясь по лестнице. — Я надеюсь, ребёнок развивается без проблем? Урарака замолчала, а Мидория услышал напряжённое дыхание Бакуго.  — Никаких проблем нет, — бормочет она. — Разве что… — В СМЫСЛЕ «РАЗВЕ ЧТО»?! — взорвался Каччан; Изуку же мог даже через телефон почувствовать напряжение и волнение, исходящее от друга детства. — Говори, чёртова Очако, иначе, клянусь, я больше никогда не допущу тебя к геройской деятельности, слышишь меня?! — Да не ори ты, — морщится Урарака, а затем глубоко вздыхает. Мидория затаил дыхание. — Проблема в количестве.  Изуку так и застыл на выходе из подъезда, а Очако в телефоне, судя по всему, пыталась дозваться Бакуго. В смысле… в каком смысле «проблема в количестве»?.. Мидория едва смог поверить в то, что внутри неё развивается ОДИН маленький Бакуго. Что же она делает с его бедным сердцем? — Сколько? — выдыхает Бакуго, а Урарака коротко смеётся. — Двое. Пол не скажу — сама не знаю. Врачи держат своё слово- Через секунду Мидория услышал визг, а затем выдохнул. На какое-то время можно попытаться отвлечься, а затем оторваться от стены в подъезде и отправиться-таки на начальную точку маршрута патруля. Спустя пару минут Изуку сделал шаг, вновь открывая тяжёлую дверь и придерживая её для маленькой девочки, которая промчалась мимо него, бросив на ходу краткое «спасибо» и оставив после себя запах яблок.  — Так, жалкий неудачник, давай на чистоту, — Изуку вновь услышал голос одного Бакуго, который имел наглость радостно улыбаться, — я убрал мобильник с громкой связи и отправил Урараку на кухню. Поэтому сейчас же спрячь свою фальшивку с лица и поговори со мной без этих ужимок. Мидория всегда поражался способности Каччана безошибочно определять его настроение или же истинные чувства, которые он испытывал в то или иное время. Конечно, весьма полезная штука для человека, жена которого находится в положении, а друг и вовсе на грани, вот только непонятно, чего именно. — У меня не фальшивая улыбка, — попытался возразить Мидория и практически увидел, как Каччан скептически поднял бровь. — Я просто… Ой, да к чёрту. Ты сам говорил мне не волновать Очако. — Не умничай, — раздражённо протянул Бакуго и замолчал на пару секунд, за которые Изуку успел выйти к перекрёстку, постоянно оглядываясь по сторонам. Несмотря на то, что этот район не входит в обхват его патрулирования, ему, для личного успокоения, нужно было самому проверить территорию его коллег. Не то чтобы Изуку не доверял им — в конце-то концов, с большинством из них он когда-то либо учился, либо работал, но ему будет намного спокойнее, если Мидория сам проконтролирует некоторые особо опасные места. — Как тебе психолог? — вновь заговорил Каччан, переходя, наконец, к той теме, ради которой он и позвонил. Мидория знает, конечно, он знает, что Бакуго переживает за него. Каччан, как и Тодороки, никогда не сделал бы того, чего он не хотел. — Ты довольно долго не появлялся в сети. Что-то произошло? Изуку хотел было рассказать о злополучной недовстрече, но вовремя прикусил язык — кто знает, как отреагирует на это Каччан? Мидория не очень хотел выслушивать очередные нотации или же проклятия в сторону Тодороки, на самом-то деле, а поэтому попытался вернуться мыслями к полудню. Это было не так уж и сложно — глаза до сих пор болели, служа напоминанием о часе воистину адской исповеди. — Он… Неплохой, — говорит Изуку, обходя лужу. — Не стал лезть мне в душу или типа того. Сказал, что сможет мне помочь только тогда, когда я сам признаю, что мне нужна помощь. — Надо же, наш Символ Мира, спасающий сотни и тысячи людей, наконец-то понял, что спасать нужно себя самого, — расстредоточенно, но с сарказмом выводит Бакуго. — Что дальше? Мидория вспоминает, сколько воды выпил в кабинете психолога и мысленно извиняется перед ним за это. За следующий сеанс нужно будет заплатить побольше, вода, вообще-то, не бесплатная. — Я собираюсь посетить его снова, — нарочито медленно произносит Изуку, стоя у светофора и стуча пальцем по железному столбу. Машин в данное время суток было даже как-то… Слишком мало. Время — как раз подходящее для того, чтобы дети возвращались со школ и подготовительных курсов, а взрослые — с работы. Мидория слышит удивлённый свист на том конце провода и недовольно фыркет. — Что в этом такого? — Совсем ничего, — язвит Бакуго, а затем собирается и, судя по щелчку, выходит на балкон. — Нет, правда. Нисколько. Подумаешь, герой Деку, который никогда не испытывал особого желания бороться с собственными демонами, решил продолжить посещать человека, который будет копаться в его нервной системе. Действительно, что в этом такого? — Не преувеличивай, — морщится Изуку, — из-за того, что ты постоянно всё гиперболизируешь, Всемогущий не хочет давать тебе чересчур важные задания. Ты забыл о том случае, когда операция по поимке главаря банды была сорвана из-за твоей гиперопеки? — Ты идиот? — зарычал Каччан, и Мидория невольно вздрогнул. События годичной давности вспоминать не хотелось. В то время полягло множество прогероев, которые были отправлены на борьбу с ордой злодеев. Изуку до сих пор иногда накрывает тайфуном из страха, сковавшего всё его тело в тот момент, когда он увидел, со сколькими злодеями им предстоит вступить в схватку. — Если ты хотел подохнуть в той облаве, мог бы так сразу и сказать — я бы тогда не стал лезть на рожон, спасая твою шкуру. Ты хоть бы об Инко-сан подумал, прежде чем в самую гущу рваться. Хочу тебе напомнить, что в тот момент нам даже не требовалось нападать — чистая разведка.  — Но у нас был шанс раз и навсегда покончить с тем ублюдком! — взорвался Изуку и зло топнул ногой, обращая на себя внимание прохожих, которые замерли, открыв рты — не каждый день можно увидеть разъярённого Героя №1. — А теперь он сбежал, и мы без понятия, где он сейчас находится!  — Да успокойся ты, — устало выдохнул Каччан, а Мидория про себя его переговорил, поливая тонной грязи. — Давай не будем вспоминать ту бойню, окей? Урарака только недавно перестала вздрагивать от громких звуков.  Изуку раздражённо выдохнул и прикрыл глаза, медленно считая до десяти. Каччан подобными разговорами просто… Раздражал! Почему он не понимает? Конечно, сам Мидория мог погибнуть с вероятностью более чем восемьдесят процентов (был там ученик средней школы с причудой, способной высчитать с точностью до миллионных  вероятноятность любого действия), но зато человек, который подверг нападкам злодеев практически половину континента, был бы обезврежен раз и навсегда! А теперь что? Сейчас они просто вынуждены бросить все свои силы на поимку самого ужасного злодея за всю историю человечества, который, по слухам, являлся учеником Все за Одного. Если бы… Если бы Изуку тогда всё-таки наплевал на Каччана и набросился на того урода, сейчас было бы всё по-другому. Так почему же Бакуго не хочет этого осознавать?.. — Забей, — недовольно выговаривает Мидория. — Ты когда подойдёшь? — Через минут десять, думаю, буду в начале своего участка. Урарака злится и выгоняет меня из дома, — хмыкает Каччан, а Изуку закатывает глаза, про себя думая, что эта парочка когда-нибудь точно сведёт его с ума. — Встретимся у работы Инко-сан? — Как обычно, — Мидория пропускает вперёд женщину с ребёнком, натягивая на себя привычную улыбку, а затем вновь возвращается к разговору, коротким взглядом окидывая длинную улицу, на которой расположились лавки торговцев. Изуку прошёл мимо магазинчика Хиори-сан, никак не изменившегося за прошедшее время, на секунду замер  на месте, чтобы потом снова ускориться. Время поджимало, его отряд уж очень не любил ждать своего главного.  — А, и кстати, — внезапно протянул Бакуго, когда Мидория уже хотел бросить трубку, — моя дурёха очень хочет увидеть тебя у нас в эти выходные. Ты же согласишься взять отгул ради неё? — Играешь не по правилам, — ухмыльнулся Изуку, но про себя подумал, что было бы весьма неплохо провести день со школьной подругой и великолепной напарницей, особенно после сегодняшней эмоциональной встряски. Особенно, когда ему как никогда требовалось простое родное тепло и немного дружеской заботы.  — Если это заставит тебя двигаться вперёд — я собственноручно сброшу тебя со скалы, — обещает Каччан. Мидория улыбается, на этот раз более искренне, чем в предыдущие разы. Кто бы что не говорил о Бакуго, но сам Изуку никогда не поверит ни единому злому слову, сказанному в его сторону. Каччан вспыльчивый, раздражающий и порой его хочется удушить собственными руками, но такого заботливого и любящего друга ещё стоило поискать. Другого, даже похожего на него, Мидория искать и не хотел.  Изуку уже подходил к начальной точке патруля, ускоряясь с каждым шагом, а потому он поспешил закончить разговор, клятвенно обещая взять таки отгул у начальства и провести хотя бы пару часов в обществе эмоциональной Урараки, пары чайников горячего чая и горой вредной еды, которую Каччан пригрозил отобрать в тот же момент, как Изуку перешагнёт порог их с Очако квартиры. Мидория сбросил вызов и ещё некоторое время смотрел на горящий экран телефона.  — Что за придурок, — тихо прошептал Изуку, прикрыл глаза и глубоко вздохнул, тут же вновь распахивая их. Что-то было определённо не так. Мидория втянул в себя воздух, принюхиваясь, а затем резко сорвался с места, поднимая вокруг клубы пыли вперемешку с листьями. Изуку бежал изо всех своих сил, нет, преодолевая собственный предел, стараясь как можно быстрее достигнуть места назначения и убедиться в том, что всё в порядке. «Ни черта не в порядке!» кричал его рассудок в бешенстве, и Изуку доверился ему в очередной раз, едва не спотыкаясь. «Ни черта не в порядке!» думал Изуку и бежал, бежал, бежал, уже даже не обращая внимания на крики позади себя и не пытаясь удержать на лице такую надоевшую до колик в животе улыбку. «Не в порядке, не в порядке, не в порядке!» Потому что пахнет не так, и, нет, Изуку не сошёл с ума; в этом месте всегда пахло чем угодно, но не дымом, и пепел глаза не застилал, а яркие всполохи пламени на обжигали одним своим видом; Мидория не сошёл с ума, хотя хотелось бы. Он видит полыхающее здание, слышит чужой плач и мольбы о помощи, а рядом никого нет, совершенно никого, кто мог бы оказать поддержку. Изуку вздыхает, выдыхает, а затем замирает на месте, не в силах поверить собственным глазам: детская площадка, на которой так сильно любили играть Эри и остальные дети из её группы, была разворочена до основания. Деревья, посаженные вместе с ребятами, горели и тлели, вызывая противную липкую дрожь по всему телу, которую хотелось отлепить от себя, сбросить, как и жалкое оцепенение. — Деку, что здесь происходит? — ревут у него над ухом, и Изуку быстро поворачивается в сторону говорившего. — Звони в полицию и пожарную часть, живо! — приказывает он ему уже на ходу, делая шаг в сторону разваливающегося здания. — Если нужно — сам приведи их! Где остальные? Как бы то ни было, сейчас ни в коем случае нельзя ни паниковать, ни отдаваться во власть чувствам. Он герой, Символ Мира, а значит, на него смотрят. Если Мидория будет паниковать, то его растерянность и страх перейдёт к остальным, чего допустить нельзя ни в коем случае. — Эвакуируют старшие группы, — докладывают ему, а Изуку пытался осмотреться, чтобы хотя бы немного анализировать ситуацию, однако пепел и дым мешали и сокращали границы обзора. — Мы не можем найти ни воспитателей, ни виновников произошедшего. Большинство детей всё ещё в здании, и, судя по всему, их заперли. Деку, какие будут указания? — Деку! Изуку оборачивается на окрик и едва успевает поймать девочку лет четырёх, которую один из его подчинённых сбрасывает с третьего этажа здания. Ребёнок дрожал и плакал, доверчиво прижимаясь к герою, а у Мидории в сердце поднималась настоящая жгучая ненависть и ярость. Раздаётся взрыв, а вслед за тем Изуку с ужасом наблюдает, как горящие ошмётки тела рваными кусками падают на почерневшую от золы землю. Чёрт возьми!.. — Забирай её, — Мидория передаёт девочку в руки опешевшего новобранца, но буквально через секунду был вынужден напрыгнуть на них обоих, прикрывая своим телом от масштабного взрыва столовой. В душе что-то рвалось, но Изуку на ходу штопал раны нитями и мысленно бил себя по щекам, заставляя вернуться в реальность. — Проверь завалы, приведите ищеек, активируй свою причуду и останови этот чёртов огонь до того момента, как приедут гражданские! Мидория видит, как крыша столовой медленно, секунда за секундой, покрывается огнём, дожидается потрясённого дрожащего кивка, а затем трясёт головой и бежит в само здание. Изуку не чувствует жара пламени, покрывавшего стены и двери, переходящего на него самого. Он бежит и осматривается, замечает ребёнка, которого придавило деревянной балкой, а потом в нём что-то окончательно обрывается; Мидория практически летит вперёд и одним движением руки отбрасывает балку в сторону, поднимает ребёнка и качает его в собственных руках, силясь успокоить. Рядом никого не было, масштаб катастрофы слишком велик для всего лишь одного героя (пусть и лучшего), но Изуку не позволяет страху овладеть собой. Он сможет остановить этот апокалипсис, его ребята справятся с остальным. Главное сейчас — это спасти тех, кого сам Изуку может, находясь в самом пекле, дождаться подмоги и выручать остальных. Боже, это же дети, за что, просто почему подобное случилось именно с ними? Они не должны были видеть этого дерьма, не должны были принимать в нем участия, не должны были страдать и умирать. Изуку быстро осматривается, прижимает малыша покрепче к себе и что-то шепчет, нашептывает, обещает спасти и укрывает его руками от огня, негромко шипя из-за перегретых регуляторов. Мидория слышит громкий треск над головой, но успевает разве что быстро нагнуться, закрывая ребёнка своим телом, прежде чем чувствует невыносимое давление на спине; горящая балка с высоты более чем пять метров рухнула вниз, придавливая того к земле, а Изуку даже отбросить в сторону её не может, потому что, вашу ж мать, она заденет и без того пострадавшего ребёнка! Как же глупо! Мидорию давит к земле, а потом он слышит ледянящий душу свист и знакомый со времён обучения хруст костей; Изуку шипит и едва сдерживает крик, чтобы после его окутала непроходимая тьма, очищающая и остужающая голову.