Циркач

      Монотонный голос прервался, видимо, был задан вопрос, но никого это не волнует. Жара. Лучи солнца, проходящие сквозь тонкое стекло старых окон, бьют прямо в лицо. Майский ветер немного колышет ветви яблони за окном. Как же я, блять, заебался. Ну сука нахуя в последний день учёбы сидеть 7 уроков, если можно было 4? Ебаный рот. — Слава, сколько осталось? — Хуй его знает. — Понятно.       Нервы на пределе. Ещё немного, и кого-нибудь не будет в живых. Но вот он, спасительный звонок. Я стремглав побежал по школьным коридорам, которые надеюсь больше никогда не увидеть. Однако, увы, остался ещё один год в этой гнилой бесполезной яме, высасывающей жизненные силы из юных умов, но сейчас думать об этом не хочется. Выбежав на улицу, я надеялся вдохнуть хоть немного прохлады, но хуй там плавал. Духотень как в ебучем августе. Особенно если ты в трениках и куртке. Особенно если они чёрные. Натянув кепку на глаза, в надежде спасти их от солнца, я побрёл домой.       Слабый тёплый ветер волочет пакеты и прошлогоднюю опавшую листву по тротуарам. Десятки воробьёв кружат в поисках пищи, сливаясь с грязью размытых газонов. Чисто российская эстетика. Пытаясь спасти себя от уныния, поднимаю глаза на абсолютно чистое ярко-голубое небо. Настолько яркое, что хочется выколоть глаза. Однако апофеоз насилия над моими бедными органами зрения случается, когда небо перекрывает золочёный купол Храма святого апостола Филиппа и святителя Николая. Обожаю ослепительные красоты русской православной церкви. Пытаясь отойти от всего этого великолепия, жмурюсь так, что, кажется, глаза проваливаются в глазницы. Тут взгляд падает на противоположную сторону улицы, где идут весьма заурядные парень и девушка. Внезапно парень останавливается и, убирая прядь волос девушки с лица, целует её. Фу, блять. Ускоряю шаг. Что за сопливое говно? Это нужно запретить на законодательном уровне, иначе я заблюю тротуар. Боясь спровоцировать рвотный рефлекс, сплёвываю слюну.       Пройдя ещё пару поворотов, останавливаюсь. Вот показывается стена с осыпающейся штукатуркой. Дом, милый дом. Если снаружи всё ужасно, то внутри ещё хуже. Запах мочи и чего-то ещё бьёт прямо в ноздри, вышибая дух у неподготовленного человека и вызывая нотку ностальгии у жителей подобных домов. Рвотные позывы снова дают о себе знать, так что на описании подъезда останавливаться не буду. Засунув ключ в замочную скважину, я понял, что дома буду не один. — Я дома. — Хорошо.       Я пошёл в свою комнату и плюхнулся на старый диван. Рассеянный свет надоедливо лезет в глаза, но встать и закрыть шторы нет сил. Думать ни о чём не хочется, строить планов на лето тоже. Хочется просто лежать. Лежать всю жизнь. Разве я многого прошу? — Сына, что собираешься на каникулах делать? Веки тяжелее, чем самая жирная тёлка на районе. Всё тело как будто свинцовое, чувство, будто не спал три года. — Эмм... Ничего? — не уверен, что издал настолько членораздельный звук. — В таком случае я тебе нашла подработку. Чёрт. Только не это. Мать протягивает объявление, и издалека я вижу, что это цирк. Из последних сил, очевидно фальшиво хмыкнув, выдаю: — И кем я буду? Клоуном? Маман не заценила. Угрожающе сдвинув брови, она выпалила: — Тебе только клоуном и работать. За кого меня держишь? Будешь помощником. Декорации таскать и всякое такое. Я уже позвонила, так что не отвертишься: придёшь завтра, тебе всё покажут и расскажут. Программа длится неделю, соответственно, твоя работа тоже. Удачи. Я пошла, не скучай.       Я очнулся, только когда хлопнула входная дверь. Клёво. Цирк. Я ещё раз взглянул на объявление, но сил на разглядывание, как и на возмущение, уже не было. Я закрыл глаза, сказав, возможно вслух, краткий итог ситуации: — Блять.