Если небо упадет, мы будем ловить жаворонков.

      Почти сразу же становится ясно, что впереди у них долгая череда сексов, разговоров, пейзажей в панорамных окнах, снова разговоров, снова сексов, снова закаты-рассветы, снова разговоры.       Такой себе тройничок с мертвым городом. А вот и он, таращится сквозь стекла своими облаками из смога.       Почти сразу же становится ясно, что, даже неся в себе собачью смерть, избавиться от метафор и иллюзий — не получится. Шань, скажем так, не слишком умен в тонких душевных материях, и найти параллель — едва ли не единственный способ систематизировать весь этот абстрактный пиздец.       Едва ли не единственный способ абстрагироваться, если пиздец материальный и прям перед носом разворачивается во всей своей пиздецовой красоте и многогранности.       Внутри, на удивление, пусто без лая, без скулежа, без царапающих изнутри лап.       Внутри лишь ощущение деперсонализации, где часть души просто атрофирована и ссохшейся коркой едва держиться.       Собаки, видимо, были ничем иным, как желанием сопротивления и обороны. Одними из тех самых ярких эмоций, что толкали изнутри достаточно сильно, чтобы вставать с кровати, чистить зубы, идти на работу, идти в школу, идти к морю и вообще, хотя бы куда-нибудь. идти. Хэ продолжает заискивать: — Если жалешь, то я могу уйти из квартиры, чтобы ты сам течку переждал, или организую что-то… — Не, — трет лицо руками, говорит осипше и устало, но совсем без злости, — все реально ок. — Почему у тебя из крайности в крайность? — кольцо рук сжимается, как капкан, и добрые пол метра его просто протаскивают по кровати, чтобы обнять и уткнуться носом в волосы.       Шань дергается больше для приличия.       Но внутри ничего не взрывается крикливым лаем, внутри жарко и щекотно.       Хэ говорит с ним ласково, как говорят со стариками в хосписе, но почему-то хочется этому голосу верить.       И ведь смерть псовых на самом деле была предречена, детерминирована и неизбежна, просто триггера достаточной мощности не хватало. Нужно было что-то, что подберется к самому сердцу, залезет под кожу и выполнит задание со звездочкой, Шань ведь осторожный гад.       Ну или пытался им быть.       Пытался, потому что знал, чем все всегда заканчивается.       Каждый раз, когда маячит иллюзия выбора между чем-то правильным и чем-то неправильным, потом оказывается, что все нихуя не так. В этой игре нет хорошей концовки, над головой не высвечивается "ваше решение повлияло на ситуацию, здоровье + 4", все не так, по крайней мере в его дурацкой жизни.       Каждый раз, когда маячит иллюзия выбора, в конце концов выбирать приходится между двух зол. И далеко не всегда удается выбрать меньшее.       Поэтому и держал эту многокилометровую линию обороны, чтобы не привязываться и не ввязывать никого.       Но с Хэ с самого старта было иначе и теперь все внутренние баррикады падают.       Разбиваются и тащат за собой даже более фундаментальные вещи, вроде механизмов защиты и сепарации от любой близости.       Во рту вкус бессилия, язык прижат к зубам, сквозь дрему Шань чувствует, как сводит к переносице брови. Думает про то, что все это было его ебаное детище.       Даже не детище, нет, уже выросло из шортиков. Это вот реально злоебучий подросток был, весь в ультранаправленном протесте и пирсинге.       Шань этих собак ещё щенками подобрал, когда они были не сформированными матерными огрызками, хмурыми бровями, злыми скорченными ебальниками вслед прохожим, рычанием, когда кто-то говорил про отца. Бизнесмены говорят, что они создали себя сами. Так вот и Шань себя сам создал, из говна и палок, как снеговиков из грязи делают дети. ***       То отрубается от усталости, то вскакивает весь в испарине и с сухостью во рту. Каждый раз в голове проноситься: «Да не может такого быть», когда спазм перекручивает с той же силой, как если бы кулаком под ребра ударили. Все мокрое нахуй, хоть выжимай. "Пиздец", — думает и глаза закатывает в коротком приступе сухой ярости.       Валится спиной назад на подушку, потирает виски, пытается продохнуть и успокоиться, как будто бы течку можно прожить, как ОРВИ. Запить горячим чаем. Проспать. Но холодные пальцы прогреваются о горячий лоб моментально.       Воздух из легких вырывается почти стоном, а смазка вязкими каплями пачкает бедра. От малейшего движения его тело раскрывается, и становится уже не мокро даже, а вот-вот и от движения ног раздастся максимально пошлый хлюпающий звук. По телу легкая неконтролируемая дрожь.       Вокруг стремительно распространяется феромон, и тот хотя бы, в отличии от остальной порнодрамы, все такой же резкий, металлический и царапающий гортань. Вдох шумный. Выдох свистом из легких. — Все хорошо? — Хэ не спал видимо, но все равно осоловело моргает, вглядываясь в темноту, пару секунд вслушиваясь в поверхностное быстрое дыхание. — Лучше некуда, — сначала хочется скинуть с себя тонкую простынь, но вместо этого лишь больше в нее кутается.       Съезжает еще ниже, изгибая поясницу, закрывает глаза до бензиновых пятен под веками и почти растворяется в шоколадно-хвойном феромоне, который не хуже бетонной плиты придавливает.       Это даже на грани бреда, честно, но тело такое наэлектризованное, что сердце сплевывает пульс аритмией еще до того, как Хэ все же пододвигается ближе, утаскивая в объятия.       Мо дышит, как подбитое животное, шумно, прерывисто, с огромным аккомпанементом из свиста, скулежа, хрипов и урчания. Голова кружится, во всем этом возбуждении он почти потерян.       А Хэ ручным зверем так и ластится, потирается всей плоскостью тела, руками по бокам скользит, а носом зарывается в короткие волосы.       Они переплетаются конечностями и еще какое-то время молчат.       Смотрят в глаза друг другу, пока не станет страшно и не захочется чего-то более легкого, правильного сейчас, линейного в своем развитии.       Например поцелуи, голодные и жадные.       Или касания — Шань впивается в кожу пальцами почти до синяков, а Хэ в противовес по созвездиям родинок, по колючему затылку, по шрамам, засосам, царапинам нежно гладит. Гладит все эти четырехлапые трупы. Треплет окаменевшие от смерти холки. Целует все эти окровавленные мёртвые пасти. Не зная, что под их шерстью таятся секреты, но интуиция подсказывала ему где затаились самые жуткие кошмары, чтобы оставить их на десерт.       Вниз спускается дорожкой из касаний и урчания, ласково и не торопясь собирая со слегка влажной кожи легкие вибрации напряжения. Мягкими пальцами ведёт по тазовым косточкам. — А ты можешь…как тогда…пальцами сделать? — Маска сексуально раскрепощенного человека немного хреново держится на Шане, но, пока красные пятна смущения не переползли с шеи на лицо, он держится в целом неплохо. — Ммм, — прикрывает веки, слегка прикусывая кожу на бледной ключице, — попробую.       По груди ведет сначала носом, потом губами, немного вбирает кожу в рот, не кусая, а так лишь царапает слегка зубами и смотрит вверх сквозь черные ресницы, будто бы в отместку за их первый дезориентированный секс. Смотрит и даже не пытается разорвать или сгладить этот зрительный контакт.       Даже когда берет в рот его, Шаня, член средних размеров по обычным меркам, но достаточно большой, чтобы можно было закашляться.       Но Хэ не кашляет, непонятно откуда нахватался этого, но берет сразу глубоко, и теплые стенки щек плотно обхватывают орган. Язык немного вверх и вниз, оглаживая основание ствола, а головка упирается в горло, ощущая, как немного подрагивает нёбо.       Мо едва успевает перевести дыхание, чтобы не кончить сразу же. Корпусом вперед подается, опираясь на локти, в диафрагме агонизирует, за лопатками стреляет болью от напряжения. Мо нравится.       Все, как в том сне в его квартире: те же серые глаза, наливающиеся сладким томлением, смотрящие на Шаня, как на ебаное божество, как на самое ценное и дорогое, что может быть в этой комнате. Такие же черные волосы с длинной челкой, которая немного щекочет живот, когда Хэ опускается немного ниже и щекой припадает к напряженному прессу, чтобы поглубже вдохнуть сладкий запах металла и пряностей, переносясь сразу куда-то в сторону Южной Азии с жарким климатом, вымирающими малазийскими тиграми и религиями на основе колеса жизни и смерти.       Хэ опускается ниже, чтобы просто поглубже взять. Правой рукой проскальзывает между ягодиц, что-то мычит удивленно и пальцами дразнит, скользя по мокрому отверстию. В воздухе нежность и взаимность. В воздухе обсесии и компульсии. В воздухе критическая нехватка кислорода и дрожь.       Температура тела по ощущениям подскакивает до сорока, и картинка перед глазами мутнеет.       Омега ерзает по скомканным простыням и не контролирует, как громкий стон вырывается из недр груди, когда Хэ внутри его тела сгибает пальцы, упираясь в простату. — Блять, — шипит сквозь зубы и откидывает голову, потому что пальцы продолжают давить изнутри, и этого оказывается достаточно без дополнительных фрикций или движений. Мо чувствует, как жар мощным потоком сбивает все на своем пути, оргазм будто бы на несколько секунд вытряхивает из него душу. Душу и десяток матерных слов.       В послеоргазменной сладостной неге думает про то, как будет отлично, если вставить член, поелозить им слегка возле входа, надавить и по стенкам с чувством пройтись до самого упора. Как руками сожмут соски, покрутят между указательным и большим пальцем. Губами будут выцеловывать его спину. Дразнить слух сбитым дыханием. Вжиматься друг в друга до напряжения в диафрагме. И повторить все по десять раз. Хэ читает все по глазам. Читает даже приписки от автора и тонкие примечания в конце страницы.       Действует размеренно с твердостью в каждом жесте, а зрачки судорожно то сужаются в черную точку, то огромными озерами на всю радужку разливаются. Вдох — выдох.       Вдох — захлебываясь, и легкие от шоколада, меда и аниса дерет, как от сухого кашля.       Выдох — разрушаясь до основания, с глубоким стоном, от которого голосовые связки гудят.       Глаза напротив блестят и, кажется, сюрреалистически светятся, вытягивая душу. Черные волосы всклокочены, и каждый мускул напряжен, будто перед броском.       Шань кладет руку ему на грудь и чувствует, как под пальцами гулко бьется юношеское сердце, за них двоих, видимо.       Бьется переполненное жаворонками, которые вот-вот проклюют ребра и кожу и больно ущипнут Мо в ладонь, в пересечение линий жизни и судьбы.       Хэ хочет вцепиться в него, разорвать, уничтожить, и именно поэтому хриплым голосом спрашивает: — Тебе нравится? Ответа он не ждет. Впивается в искусанные губы до металлического привкуса. — Ммм, — на грани слышимости, почти скулит.       До самого основания, где не остается ничего, кроме душной усталости, щемящей нежности и желания впиться в чужую плоть зубами. *** — Мне через три дня нужно будет уйти, — Шань ворочается в кровати, как ребенок, и не может уснуть, — течка где-то в это же время закончится. — Переезд? — Тянь подтягивается на руках, сразу в лицо тыкается своим же лицом и по-дурацки в глаза заглядывает. — Я помогу, скажи, на какое время у тебя заселение?       В серых глазах хочется тонуть или подвесить себя на лески, как рыбу, и дрейфовать. Не наглотаться бы этой мутной воды только.       Но это так — другим советы, потому что Шань уже нахлебался по полной. Иначе как обьяснить то, почему он не кривится даже, а позволяет утащить себя в эти объятия с минимальным зазором между телами. И в эти тупые переглядки. И в эти постоянные мимолетные переплетения пальцев. И взъерошивания волос. И продолжать список можно до бесконечности, где в конце они набивают имена друг друга на лицах и прыгают с обрыва, взявшись за руки. Шань разрешает себе эту слабость. — Я сам, — уже в губы отвечает. — Ты всегда сам, — передразнивает, — оба раза, когда ты сам что-то делал, я видел тебя избитым.       Мо кивает и снова хмурит лоб. Пытаеться отшутиться, но слова на языке тяжелые и неповоротливые, спасает лишь то, что с Хэ относительно комфортно молчать.       Молчать даже приятнее, чем говорить. Была бы возможность он бы молчал и молчал, днями напролет, переведя все разговоры в невербальные знаки.       Тишина в комнате колючая, но все равно не давящая. Шань находит смысл в том, что они в этом и были изначально схожи. Даже если вспомнить их первую встречу в школьном коридоре, они ведь просто искали тишину, а встретили друг друга. Каждый хранил в себе какую-то боль, только пути маскировки разные.       Хэ через улыбки и вежливость, через пятерки в журнале и платиновые карточки, что с щелчком прикладываются к терминалу.       Мо через злой профиль, мат, закрытые позы, затасканные вещи с мелочью и мятыми чеками в карманах, и десяток зажигалок, чтобы не возникло даже малейшей вероятности обратиться к кому-то с просьбой о помощи. *** — Я тебе сэндвичи сделал, — Хэ щурится, ощущая, как надвигается волна подколов. — Приготовил или выкупил из крематория? — Шань только что после душа, поэтому запаса бодрости хватает чтобы строить сатирический ебальник и пальцем ковырятся в кривых, подгоревших тостах. — Не тошни и садись есть. — Накрой их чем-то. — Они так станут вкуснее? — Нет, я больше в контексте, как гроб накрывают перед тем, как опустить в землю. — Нужно было готовить не сэндвичи, — с легкой усмешкой закатывает глаза и отодвигает стул, — а твой сарказм ебучий, наелась бы вся семья. — Ага, приятного мне аппетита. — Приятного, но, — Хэ поднимает указательный палец вверх, — зато они свежие. — Я и вижу, сейчас скажут мне "привет". — Ты справочник по шуткам для чайников нашел? — Да, под твоей кроватью, плохо прячешь. Хэ негромко смеется.       Шань в перерывах между дешевыми шутками достает из холодильника кетчуп, тот как раз между заветренным лимоном и десятилетним вареньем, что засохло в глину, и садится на диван есть без излишних пререканий.       Поджимает уставшие ноги и выдыхает с тихим свистом из легких.       Хэ садится на пол, облокачиваясь на диван спиной, и, почувствовав подходящую атмосферу, спрашивает: — Ты ничего, кроме подавителей, не принимал?       Шань так и останавливается с куском сэндвича во рту, только правую бровь вопросительно вверх тянет.       Тянь продолжает: — Антидепрессанты, нейролептики, седативные — что-то из этого. — Кха-кхах, — давится куском хлеба, — хотя ладно, учитывая, сколько мы тусим вместе, вопрос логичный.       Натягивает футболку чуть пониже, прикрывая бедра, и давится сэндвичем, чтобы не было понятно, какая именно гамма смущения и растеряности выступает на его лице.       Нет, безусловно, его вспышки агрессии, матершинность и хмурый лоб — это что-то почти внутриутробное, но альфа же полюбасу не про это говорит. Он просто всё понял, по частям собрав все моменты, когда Шань залипал на добрые пол минуты в пустоту, или догадался по едва заметным тикам в плечах или же по более заметному тремору в пальцах – ебучее-чувство-постоянного-сука-холода. В любом случае Тянь это разглядел либо только сейчас, либо он уж больно учтивый и еще пару дней выжидал момента, чтобы спросить. — У меня сложные отношения с врачами и лекарствами. — Ты был у психолога? — На школьной комиссии, но у меня нормально с продуктивностью, я хорошо сплю, ем, а на остальное школьным психологам похуй, им столько не платят, да и я не хочу, чтобы кто-то, — Шань ковыряет хлебную корку от гари, морщит лоб, вспоминая метафору, — следил за руками.       Шань даже не шутит, потому что его симтоматику даже скрывать толком не нужно, все успешно маскируется в уже сложенный образ злого заебанного подростка. — Настолько за руками не смотрят? — Хэ переводит взгляд прямо на бледные тонкие пальцы, которые очень вовремя снова пробирает приступ тремора, и крошки падают мимо тарелки.       "Вот, собака, значит заметил все-таки." — Это почти все из-за подавителей, — смахивает крошки с дивана и несколько раз сжимает и разжимает кулаки, — они не очень подходят для постоянного применения. — Почти? — Хэ решает переспросить, потому что снова чувствует, как в феромон омеги вплетаются тонкие красные нити тревоги. — Да, что-то типо психосоматики еще. Короче, на приемах и важных штуках с этим, — кивает на ладонь, — все ок.       Хэ касается острых коленок, облаченных в его же спортивки, а потом неожиданно укладывает на них голову, исподлобья поглядывая на Мо. — Я тоже много чего не сразу заметил, например, что у тебя действительно омежья внешность, — взглядом проходится по тонкой линии челюсти, узкой переносице, губам, потом смотрит куда-то в сторону, либо за спину, либо на уши. — Много лет тренировок, — отворачивается, а щеки немного краснеют. — Учился делать злое лицо перед зеркалом? — А ты учился делать счастливое? — Типо того, — говорит и не замечает, как жмется к чужим ногам.       Мо кладет руку ему на голову, и тремор моментально исчезает. Психосоматика во всей своей красе.       За окнами где-то далеко маленькие крыши домов, и маленькие люди делают свои маленькие дела, проживая свои маленькие жизни. Шань думает, что он сам тоже просто ничтожен под необъятными владениями мертвого города. Изломанный этим городом, раздавленный под тяжестью ботинка, как таракан, всю дерзость и гордость хоть в окно выбрасывай. Хоть горько сглатывай. Хоть на зубах крошки.       Никакой ебаной разницы под этими облаками цвета киновари. Он все также не разбирается в оттенках, просто надеется, что киноварь — это красный.       Мо даже не замечает, как рассвет на его лицо ложится оранжевым мягким светом.       Но потом Хэ поднимает голову, смотрит твердо и прямо и нарушает молчание: — Почему ты…скрывал свой пол? — Рыжий омега парень из бедной семьи, — Шань хранит нейтральное выражение лица, но начинает царапать собственные ладони, — это даже звучит, как запрос на порнхабе. — И по документам? — Тоже, тут либо все сферы жизни захватывать, либо не выебываться и идти в полицию переделывать справки по пятой правке закона, — упоминание про пятую правку обоим под ребра острой иглой впивается. — Это для безопасности? — Да, — соглашается и оглядывается по сторонам в поисках сигарет.       Хэ поднимается, потому что в легких тоже уже гудит от недостатка никотина. А еще от того, что есть большое подозрение, что не вручи в бледные пальцы омеги сейчас же сигарету, тот моментально уйдет в сарказм, а то и вовсе в молчание. — А больницы? — протягивает полупустую пачку, в которой уже лежит кислотно-желтая зажигалка. — Смешно, — Шань закусывает щеку изнутри и несколько раз щелкает колесиком, выбивая огонь. — Угадай с трех раз, какие базы данных первыми взламываются, чтобы понимать, кого именно заманивать в подпольные бордели. — А потом как? Поджидают на улице? — Все намного проще, потом на номер, который с той же базы вытягивается, приходит сообщение с хорошим денежным предложением.       Мо зажимает фильтр сигареты зубами и прикуривает.       Теребит край футболки, кривит лицо, будто бы тишина вдруг стала ощущаться, как кислый лимон на языке, и продолжает так же спокойно и размеренно: — И маме на сапожки хватит, и бате проверить печень, а ну и на погашение части кредитов, как же без них. Всего-то нужно минут пятнадцать потерпеть, за девственников реально хорошо платят, отличное приложение если у отца реально проблема с печенью, а матери реально нужна новая обувь. — Блять…— Хэ чуствует, как пол под ногами становится мягким. — Ты же не про себя сейчас? — Наоборот, меня успешно внесли в базу как бету, — слова на языке, будто лезвие, но Шань говорит, потому что нужно успеть, прежде чем Хэ выдохнет, — поэтому отец умер от цирроза, а мама от пневмонии.       Его желудок скручивается в тугой узел и, чтобы его не вывернуло наизнанку, он затягивается дымом до рези в глазах.       Пытается расслабить лицо, но уголок рта обостряется и потом тонкой линией через все лицо рвется в кривую усмешку искаженную болью: — У меня просто никогда не получалось избежать чего-то без последствий, — руками разводит. Потому, что жизнь это одна большая илюзия. Иллюзия правильного выбора. Иллюзия, что ты действительно что-то выбираешь. Иллюзия, что ты действительно выгребешь, станешь счастливым, напишешь блог про веру в успех. Иллюзия, что тебе не прийдеться хоронить своих родителей и винить в этом себя. Мо затягивается дымом и чужой растеренностью. Они несколько секунд сидят в полной тишине.       Только мертвый город за окном хохочет. Душит рассветами, которые цвета рыжих волос его мертвой матери. Обрушивает раз за раз небо, которое цвета глаз его мертвого отца.