Если небо упадет, мы будем ловить жаворонков.

      Язык опять то на ключицах, то на плечах зализывает тонкие блеклые полумесяцы от зубов. Хэ не кусает сильно. Хэ просто жмется и тащится. И не торопится. Нихуя не торопится.       Будто бы снять худак — это для него плевое дело. Вылизать языком половину торса — вообще задание второклашки. А вот снять тонкую рубашку, его же, блять, тяневскую рубашку — это что-то для Агента 007, задание со звездочкой, что-то невозможное без недельной интенсивной тренировки, где такие же рубашки нужно снимать с манекенов.       "Пиздец", — думает Шань. Пиздец. Пиздец. Пиздец.       За окном горячий бездушный город. На полу горячий в каком-то роде тоже бездушный Шань, у рыжих же нет души, вроде как.. А под солнечным сплетением, на пуговицах, холодные пальцы Хэ, тоже бездушные, потому что язык Хэ широким горячим мазком по сонной артерии, а руки холодные, чужие и безучастные.       Все портит эта ебучая тонкая альфовская рубашка, которую Шань даже на себе и не замечал, но вот для Хэ это оказывается чем-то значимым, и тотальным, и неебически важным, как алтарь, как надувной круг для не умеющего плавать пацана, как очередное напоминание про обещания, которые были даны часов восемь назад, где-то в восьми метрах отсюда вглубь комнаты. Сколько он уже расстёгивает пуговицы — думает Шань — минут пять? Десять? Почему думать так больно? — Думает. Почему его руки трясутся? — Думает. — Сукка, мм, — стонет и прижимается скулой к черным мягким волосам, когда вместо языка на шее толпой мурашек разносится вибрация от грудного урчания. — Шань, — не шепчет даже, а из груди выдавливает, будто бы в каждой букве огромные цепляющиеся за лёгкие и глотку шипы, — Шань...       Рыжик хочет зажать руками уши, чтобы не слышать, как его собственное имя из этих уст не звучит, а подобно песку высыпается. Подобно треску осколков. Подобно падающим пустым гильзам после выстрелов. Бах. Бах. Бах.       Рыжик хочет закрыть лицо, чтобы, обернувшись, не увидеть антрацитовых глаз полных робости и лихорадочного дурмана. Страха наверное. Боли. Возбуждения. И еще какой-то другой подвид страха, наверняка, такого, что лучше не давать прочитать по взгляду. И рыжик не может прочитать, а просто оставляет на подкорке стереосъемку этих серых глаз.       Поднимается на руках, в окончательном безумии каком-то даже оборачивается, чтобы на эту кассету запечатлеть и кислотный, ярко-оранжевый, жаркий и душный день мертвого города. Восторженного, лукавого, как никогда удушливого мертвого неба, под которым ждать можно только катастрофы. Бах-бах       Хэ обнимает его со спины, уткнувшись лицом в бледные лопатки, обхватывая двумя руками поперек живота и ближе притягивая к себе, так и не решаясь переступить последнюю грань. Так и мнется где-то на середине живота, будто боясь опустить руки вниз и прикоснуться к стоящему колом члену. Будто бы вот она — ясная и расчерченная территория. Целовать Шаня, лапать Шаня, мурлыкать Шаню в шею — можно. Там же, под резинкой трусов — что-то неизвестное, опасное, логово монстров, катаклизмы, одиннадцатое сентября.       По стенам холла проносится низкое, злое, грудное рычание.       Будто бы сквозь толщу воды до Мо доходит осознание, что это он сам рычал и то, потому что горло моментально начинает саднить, и потому что от заводящегося импульса агрессии начинают дергаться плечи. То, что он что-то начинает говорить, тоже осознается не сразу: — ...ять, просто сделай это, — вцепляется руками в альфовскую кофту, на кулаки наматывает ткань и тянет ближе, чтобы можно было в пол шепота говорить и не было слышно, как дрожит предательски голос, – что ты хочешь услышать? «Пожалуйста»? «Я хочу тебя»? Глаза в глаза. С одним бешеным сердцебиением на двоих. В одном дыхательном ритме, а точнее в его полном отсутствии.       Легкие агонизируют. Кровь в ушах набатом. В голове слышится звук взведенного курка на прицельный выстрел куда-то в покорно склоненную собачью голову.       Бежать уже некуда, если невозможно сбежать даже от самого себя. Хэ смотрит прямо, опьяненно, задурманенно и...с едва заметным колебанием перед каждым последующим движением, наклоняется ближе и шепчет: — Да. Вдох. Выдох. Выстрел.       Шань закрывает плотнее глаза, разрешая себе стонать и запрещая себе думать. Внутри ребер адские гончие лежат, раскрывшись всей величиной мускулистого тела, и шерсть их топорщится тонкими иглами от застывшей крови.       Рыжик хочет закрыть рот, чтобы не услышать, что скажет в следующую секунду: — Хэ, — течка бьет лихорадкой от очередного спазма от копчика до самого солнечного сплетения, едва ли не выворачивает наружу, — сделай что-нибудь.       Хэ жмет его к полу, придавливает своим собственным весом и впервые прижимается бедрами, чтобы от молний на их джинсах едва ли не искры начали выбиваться.       Шань будто бы три обезьянки. Не слышать зла. Не видеть зла. Не говорить о зле.       Вот только его руки крепко упираются в дорогой ламинат и едва не сдирают пальцы в кровь, когда альфа, наконец, отмирает и тянет руку вдоль переебанного спазмами живота вниз. Сначала широким движением пальцев, а потом и всей ладонью поверх его члена.       Едва на месте в ту же секунду не кончает. Ого, вау. Вот оказывается, как это все может быть. Это точно отличается от того когда трогаешь себя сам.       Шань переносит течку отвратительно, у него ни выдержки, ни контроля, ни опыта. Шань не любил свою первую течку, когда, несмотря на все внутреннее отвращение к вторичному полу, пришлось засунуть пальцы в свою дырку и дрочить три дня до ебаных трещин на уздечке от мозолистых пальцев.       Он начал познавать свое тело не из большого вселенского и искреннего любопытства, а потому что без пальцев внутри ахуитительно больно и внутренности выворачивает, а с пальцами внутри — ахуитительно хорошо. До слез. До скулежа. До ебаных трещин на члене.       Его вторая течка не многим лучше. У него были лубрикант и двойная доза обезбола. Слабость придавливала к дивану, от головокружения иногда было тяжело кончать, но хотя бы боль сводилась к отметке "терпимо".       Это его третий цикл, и он реально очень надеется, что через год или после отмены подавителей ему станет легче.       Это его третий цикл, а он уже встречает его с альфой, нихуевая такая прогрессия.       Это его третий цикл, и Шань боится, что может втянуться во все это.       Телом плавно скользит немного вниз и вверх, возвращаясь на прежние ориентиры. Чтобы опять можно было заглядывать в серые беспокойные затуманенные глаза, смотрящие прямо, как направленное дуло пистолета.       Чужие пальцы путаются в шлейках джинсов. Стягивают ебучий деним. Он мнется. Чертыхается. Распутывает шнурки на кедах, сжимая крепко за щиколотки. Сначала первый, потом второй, откидывает в стороны, они куда-то в улетают ко входной двери.       Снова за низ штанины дергает, выпутывая из плена бледные, будто замерзшие и обескровленные щиколотки, сразу же к ним прижимается правой щекой. Урчит. Как в самом сладком сне. Как в самой сладкой фантазии. Как в самом сладком наркотическом трипе.       Шань смотрит, как брюнет языком по большеберцовой кости ведет широким кошачьим мазком. Выше. Кусает за коленку. Ебать…       Двумя руками за бедра подтягивает к себе, и Шань выгибается так же по-кошачьи, всем позвоночником, лопатками ведет, боль сразу в мозжечок горячим импульсом и стонами через зубы: — Ыииххх, — на локтях поднимается, когда с бедер начинают медленно стаскивать черные боксеры, которые уже мокрые насквозь от смазки. Сразу же, не мучая, касается рукой налитого кровью, стоящего колом члена, — охх...сукка.       Головой откидывается и глаза закрывает до ебаных бензиновых пятен. Где-то на середине бедра ощущение мокрой тряпки от не до конца снятого белья. Елозит бедрами, чтобы скинуть его ниже и не отвлекать на это Хэ, который наконец-то стал активнее и не мучает его ни бездействием, ни вопросами, ни своими серыми глазами.       Даже руки теперь горячие, почти такой же температуры, как и сам Мо. На пробу сжимает под головкой, и большим пальцем мягко скользит по уздечке, собирая капли смазки, и начинает нежно потирать вершину.       Вторая ладонь ведет по бедру, по внешней стороне и выше, собирая пальцами то, как от каждого касания коротятся мышцы Мо.       Тело бьёт лихорадка, на лбу испарина. Это уже не жар даже, а сплошной суррогат оргазма. В перерывах между тем, как судорогой схватит внутренние органы, он дышит часто и неглубоко. Как загнанная в угол собака.       Голова кружится, и даже немного мутит не то от продолжающей накатывать волнами боли, не то уже от агонии, которая внутри нефтяными-мазутными пятнами растекается, когда с каждым вдохом в воздухе все больше и больше тяжелого феромона. У Хэ действительно ахуенный запах, такой подходящий — закрой глаза, и сразу вырисовывается образ высокого, крепко сложенного брюнета с улыбкой во все тридцать два, который всегда носит парадное нижнее белье. Шань даже не удивляется, когда, немного согнувшись, оттягивает вниз джинсы Хэ и видит серую резинку Кельвин Кляйн.       Мысль в пустой голове не закручивается во что-то форменное, а, как смятый бумажный чек, падает и ударяется о стенки черепной коробки. Сразу по нейронам очередной порцией боли.       Лучше не думать, лучше снова ловить губами горячее сбитое дыхание Хэ, лучше опять умирать в том, как этот язык хозяйственно орудует в его рту по кромке зубов, по верхней губе, нежно зализывает разбитую нижнюю. В животе тянет, и возбуждение почти глушит, когда альфа гладит по затылку и потом ногтями слегка проходиться по задней части шеи — по специфической омежьей эрогенной зоне.       А дальше он ничего не помнит. Полный блэкаут, как шторы в театре опустились, как на клетку с попугаем накинули тряпку. Только обрывочные кадры. Как слайд-шоу эротики. Как калейдоскоп.       Как он кусает Хэ за руку и рычит, когда тот пытается поднять его и перетащить куда-то на кровать или диван. Но Шаню так жарко, что если не прохладный пол, то он умрет, наверное. Кровь свернется тромбом, и сразу обширным инфарктом скосит.       Как он изгибается так, будто бы в позвоночнике хорошо смазанные шарниры, назад даже валится, но под лопатками его держат альфовские ладони. Ебаные ладони. И пальцы чужие, длинные и аристократичные, тоже ебаные. Вот они везде: на шее, за ушами, на животе, пояснице, на члене плотным сжатым кольцом. И в то же время все еще недостаточно, все еще альфы критически мало, и, кажется, Шань снова кусает его за руку.       Обрывочное воспоминание, как эти длинные пальцы наконец-то все же спускаются к его горячей и мокрой дырке. Мо двигает бедрами навстречу, и пальцы сами проскальзывают на глубину первой фаланги. Внизу все мокрое, и чувствительное, и горячее, и Шань изламывает брови и шепчет "мммхххгг бля..ах..ть", и Тянь погружает пальцы глубже, немного сгибая их, ощупывая стенки изнутри.       Все, как по книжке — эта боль не унимается ни таблетками, ни холодным компрессом, но вот чужие пальцы пропихиваются еще поглубже, хотя казалось, что и так уже насквозь вот-вот готовы были проткнуть, и упираются средним и указательным в простату, а другая рука обхватывает член — становиться неебически хорошо.       В голове ебаный пиздорез. Картинка смазанная, а воздух переполнен феромонами, и его, и Хэ. Цитрусовые вплетаются в нотки хвои, а темный шоколад топится в медовой сладости. Запах аниса и корицы тоже щиплет в носу, даже дышать сложно, он тяжёлым одеялом на них, будто бы они тут не в просторной гостиной зажимаются, а в узкой каморке два на два.       Что-то происходит, но Мо даже не улавливает, просто в горячем бреду что-то шепчет. Мо надеется, что не умолял. Мо надеется, что не сболтнул лишнего. Мо надеется, что не сказал, что ему с первой встречи понравились альфовские серые глаза, похожие на омуты, в которых тонут случайно забредшие в поисках воды звери. И что Шань не умеет плавать.       И Хэ ему тоже что-то шепчет, что-то языком выжигает на его шее, и в глаза смотрит и тоже что-то говорит. Мо не понимает, просто ловит чужие губы и начинает их вылизывать и углублять эти блядские поцелуи, пока не услышит низкие вибрации стона сквозь толщу собственного коматоза.       Это, наверное, его самая убийственная течка, или тело даёт сбой от подавителей, или все из-за Хэ. Из-за того что он альфа или из-за того что он просто Хэ. Просто Хэ, за которым бегает пол школы, а он вжимается, как обезумевший, в рыжего течного омегу-гопника.       В этом ебаном коридоре, в трёх метрах от закрытой двери, его берут, будто бы он гребаное божество.       Будто бы это какой-то ритуал, и Шань сам не знал, но на деле он избранный, и его появление было предсказано рисунками под толстым слоем шпаклёвки на стенах этой квартиры. Будто бы в конце все обязательно должно закончиться жертвенным харакири. Вот и первая дань в виде мертвых созвездий адских гончих.       Шань вздрагивает, когда его притягивают ближе, чтобы лицом к лицу и он мог удобнее разместиться на чужих бедрах.       Где он ещё вчера так сильно хотел размашисто сесть, но сбежал, а сейчас это же ничтожное расстояние, чтобы соприкоснуться бедрами, он преодолевает, втискивая в себя горячий, налитый кровью член.       Это не так больно, как он думал. Возможно, потому, что вокруг все залито его же смазкой, и ее прет столько, что вот еще немного, и с него просто начнет капать.       Возможно, потому, что Хэ плавно держит его за спину и не пытается насильно насадить его до упора.       Ещё потому, что они смотрят в глаза друг другу, как влюбленная парочка из фильмов. Но если три скуренные пачки сигарет на двоих можно считать любовью, то пускай и так. Пускай будут, как влюбленные, хотя им не свойственна такая пошлятина, они же не дети. Можно же сразу с головой в обсессию и зависимость, скрепляя души сигаретным дымом и воспаленными взглядами, будто сквозь прицел.       И Шань сам не знает, кто в кого целится, потому что у Хэ в глазах стекло и трепет, грудь ходуном ходит, в голове фейерверки и челюсть крепко сжатая. И его привычная альфовская маска сломалась в мелкую крошку в тот самый миг, как захлопнулась входная дверь.       Хэ, наверное, думает, что Шань зол, но единственное, что он действительно ощущает — так это гребаное разочарование в том, что у них могло быть что-то нормальное. Что-то не по законам мертвого города. Свидание там или еще три пачки сигарет, выкуренные на двоих, или какое-то самое неоднозначное признание в чем-то не менее неоднозначном.       В голове Мо вместо фейерверка набатом звучат выстрелы. Остаточная зачистка. В груди щемит от боли. И еще от чего-то. Тяжелеет от веса тел, мертвых, сваленных в единую кучу собак. И тянет от жара похоти.       До самых костей выкручивает, и вот уже член полностью в нем. Он на пробу немного двигает бедрами, вперёд и назад, трясь членом об чужой напряжённый пресс, пытаясь распробовать механику движений.       Возбуждение накрывает уже не болью, а просто нагревающей волной, от которой немеют ноги и сохнет во рту. Ещё чуть-чуть и вообще улет. Ещё чуть-чуть, и, может, даже пережатое в груди немного отпустит, и он сможет сделать вдох.       Отодвигается бедрами немного назад и, сжимаясь вокруг члена, прогибается в пояснице, прижимаясь животом и грудью к Хэ.       Намекать дважды не нужно. Альфа коротко рычит и пальцами впивается в жилистые бледные бедра. Руками вверх, по ягодицам, еще выше, мягким скольжением по пояснице. Одна рука остается на лопатках, а вторая погружается в короткие рыжие волосы на затылке.       И Шань будет подставляться послушно и преданно. Ломаться внутри на тысячи частей. Падать на локти и прогибаться в пояснице с тем самым звуком, как ломаются собачьи хребты или выворачиваются из суставов птичьи крылья. Будет поплотнее насаживаться на член, скулить что-то среднее между "о боже" и "сука". Задыхаться не то от оргазма, не то от истерики.       Мо и не знал, что так может, никто не знал, наверное, но, видимо, это его талант. Ебаться настолько страстно, и настолько же в короткие моменты прояснения индифферентно смотреть прямо перед собой. Похуй. На искренность, что измеряется временем. На любовь, что измеряется в пачках сигарет. На химию между ними, которой бы лучше вытеснить все остальные чувства и ожидания. Так будет лучше для них двоих.       Просто секс, глаза в глаза, в едином слаженном ритме, с тихим урчащим пощелкиванием в груди. Похуй.       Хотя бы пускай ненадолго здесь в этих стенах не будет реальности и времени. И лишь где-то там мир движется, срывается со своих орбит и ходуном ходит, будто бы его действительно могут сбить с курса жалобные стоны и скулеж сквозь зубы рыжего пацана.       Старается даже не осознавать, как выглядит, как двигается, и как Тянь одурманено не может перестать гладить его кожу и жмется в него так сильно, насколько позволяет скелетный каркас. Толчки становятся глубже, размашистей. Хэ в шею шепчет что-то про "Тебе не больно?"       Мотает головой отрицательно, куда уж тут, вниз даже смотреть страшно, все мокрое, смазка вперемешку с предэякулятом. Бедра мокрые, задница мокрая, член, покрасневший, прижимается напряженно к пупку. Фрикции слышны со звонким влажным шлепком тел друг о друга. — Аххх, бл-яя-ть, — стоны рвутся наружу сквозь сжатые зубы, когда Тянь меняет угол входа и по всем чувствительным точкам внутри проходится.       Он делает выдох, но с очередным движением из его лёгких выбивается остаток кислорода — вот-вот и слипнутся. Пальцы на ногах сжимаются, да и сами мышцы бедер пробивает сладостный импульс, по нейронам, как будто по клавишам пианино прошлись, будто бы вот-вот, и его переебет судорогой.       И судорога таки его переебывает, но не та, которая неприятно пульсирует болью в ноге. Шань даже не сразу понимает, что это оргазм, как со стороны слышит свой протяжный скулеж и чувствует, как горит в лёгких, как коротит мышцы пресса, как член болезненно покалывает и как ахуительно тихо и пусто в голове. Пиздец.       Он делает вдох, но тот так и застревает в гортани, кислорода нет, вокруг один только удушающий феромон. Хэ прижимается к нему, еще несколько коротких толчков, и что-то неразборчивое стонет, кончая. Мо не понимает, картинка по углам начинает темнеть и размываться. Буквально на минуту он проваливается в бессознательное, то ли из-за жара, то ли из-за разодранного подавителями здоровья, то ли из-за оргазма, а может и из-за гипервентиляции. Ему в любом случае кристально сейчас на это похуй и даже не страшно, потому в последние секунды пребывания в реальности, он чувствует, как руки со спины перемещаются ему под ребра, придерживая мягко корпус, чтобы Шань не разбил себе заново губу об пол.

***

      Приходит в себя уже на кровати, слева под потолком тихо дует кондиционер, делая комнату самую малость прохладнее. Шань даже улыбается с этого, видимо Хэ всё-таки понял отказы Шаня подниматься с прохладного пола правильно. — Все в порядке? — лицо Тяня сразу же в поле зрения возникает, да и сам он раздетый, разгоряченный и с десятком укусов на руках лежит рядом. Внимательный. Заискивающий. Ручной. Из глубины воспоминаний сразу выкатывается, как Хэ рассказывал ещё тогда, после клуба, про свое детство, старшего брата, реку и щенка. И сейчас, заглядывая в глубокие, серые омуты его глаз, Шань по-настоящему видит того самого мальчишку — настолько уязвимый альфа в этом моменте без гребанных масок и ужимок.       Вот только вместо щенка взрослый Хэ держит Шаня, который коротко кивает головой, мол, все норм. Такой же рыжий. Такой же взлохмаченный. Такой же подозрительно пахнущий собачьей смертью.