Грани любви

Не сказала бы, что я излишне ревнива. Неприятно, если кто-то рядом с тобой, любимый, но что поделать? Ты знаменит, популярен, богат. Естественно, весь бомонд, от мала до велика, пытается урвать хоть отголосок благосклонности такого влиятельного человека. С этим я смирилась, ибо для них ты холодный, замкнутый высокомерный эксцентричный богач. Иногда притворяешься, одаряя своей коронной дьявольской улыбкой тех, кто подлизаться пытается изо всех сил. На меня же смотришь так… Нет, не всегда нежно. Просто открыто. Искренне. Не скрывая чувств, будь то злость, раздражение или любовь. Порой такое несдержанное отношение обижает меня безумно. Я плачу в тишине ночи, но вижу, чувствую, что ты не хотел меня ранить. Лишь только больно, ужасно, но нет, нет, я выдержу… А теперь ещё эти слухи… — Гайде. Нельзя так долго тосковать. По какому праву печаль овладела моей супругой? Ты как всегда властен, замкнут и мрачен, будто тень глухих скал. Стараюсь сдержать уже привычные слезы, но солёный хрусталь моей ранимости мгновенно затмевает взор. Я с трудом поднимаю на тебя глаза. — Нет, любимый, я лишь утомлена долгой прогулкой. Хочешь кофе? — Ограничусь стаканом сока, — уже мягче, и тише. Да, да, ты безмерно дорожишь мною! Иначе не старался бы измениться, сдержаться, смириться… — После холодного осеннего воздуха и вдруг летний напиток? Это странно, — улыбаюсь, но едва подходишь ближе, как тут же съёживаюсь, устремляя взгляд в даль. От тебя веет гораздо более леденящим духом. Я не могла, не могла так ошибиться… — Это так же странно и неестественно, как и твои попытки скрыть от меня свои тревоги. Повернись ко мне лицом — с пронзительной тяжестью всматриваешься в мои грустные глаза. Опускаешься на подушки у моего кресла и нежно берёшь лицо в ладони, большими пальцами накрывая губы. Ощущаю холод перстня-печатки с каким-то черным камнем, — Ты совсем не умеешь лгать. Глаза — зеркала твоей души. Расскажи мне, что не так? Видишь меня насквозь, чувствуешь каждый порыв измученного сердца. А я… безвольная, бессильная. Не могу скрыть извечных слез. Глаза горят от напряжения. Я пытаюсь разобраться в тебе, что-то исправить, помочь. Но как утопающий может протянуть руку почти утонувшему? — Что не так…- эхом отзываюсь едва слышным дрожащим шёпотом. Как тебе объяснить, любовь моя, ну как? Все мои иллюзорные страхи, сомнения, тревоги — когда тебя нет — есть они. Беспощадно гложут душу, разъедая, поглощая. За тот год, что мы прожили вместе, от меня не осталось ничего. Ничего, что могло бы стать твоим последним утешением. Пару секунд в воздухе трепещет тишина. Она как морозный осенний воздух сковала остатки нашей тёплой радости от встречи. Нежность, улыбки — всё угасло, замёрзло. Физически тяжело, щемяще, больно. Взгляд непроницаемых глаз почти принуждает меня рыдать в голос. Твой, он твой! Этот безжалостный голос, этот тугой грозный взгляд. Боюсь заставить тебя нервничать, но поздно. И вот уже резко хватаешь меня за руки. Я не в силах остановиться, это выше, сильнее. Плачу. Но ты не станешь терпеть. Трясёшь сильно, почти злобно. Знала же, знала, что сейчас ты в том состоянии депрессивного аффекта, когда не следует растравливать глубже. Теперь отчаянно пытаешься привести меня в чувство, докопаться до сути моего неразборчивого судорожного шёпота-стона. Молчу — сейчас меня не поймёшь. Накричишь или сделаешь ещё больнее, ужалив ядом издёвки. Наконец, уходишь, выругавшись едва слышно. Я осторожно выдыхаю. Слухам не стоит верить, однако же… Я все выясню. Сама. *** Это утро встретило меня враждебно. Нервное напряжение, что не отпускает моё бренное тело и разум, сильно навредило здоровью. Не успев поднять голову с подушки, я тут же застонала от пронзившей её боли. Ты так и не вернулся ночью в нашу спальню. Вероятно, снова работа. Или же нежелание видеть меня? Все возможно, но в глубине души надеюсь, что не будешь столь жесток. Медленно спускаюсь в столовую, хоть и не испытываю ни малейшего желания есть. Очертания коридоров, прошитых золотом парчи, огненными всполохами обжигают веки. В обилии драгоценных камней, что небрежными искрами слепят мой мысленный взор, не сразу замечаю матовый обсидиан твоих глаз. От неожиданности останавливаюсь у порога, судорожно вцепившись в портьеру. — Присаживайся. — Доброе утро… Что на завтрак? Пристально разглядываешь блики серебряных приборов, покоящихся на скатерти. Волосы собраны в низкий хвост, полные очертания губ строго поджаты. — Понятия не имею. Настроение к тебе так и не вернулось… Придётся терпеть. Сглатываю очередную ледяную фразу и молча опускаю голову, опускаясь на бархатную обивку стула. Что ж, я буду рассматривать свои руки. — Не хочешь со мной разговаривать. Я опять тебя чем-то смертельно обидел? Или, быть может, не в ту сторону посмотрел? Вздохнул излишне тяжко? Один ты можешь говорить, разрезая на части. Медленно. В устах любого другого человека эти фразы прозвучали бы как начало истерики, напыщенной и отчаянной. Но сила твоей злости сокрушительна в той же степени, что и разумна. От графа Монте-Кристо может чего-то требовать только граф Монте-Кристо, не так ли? Медленно. Веки слегка пощипывает, когда пытаюсь укрыться их кровавым полотном от яркого света. Как в детстве — если никого не видишь ты, то и тебя никто не заметит тоже. И неважно ничего, даже если жизнь вокруг заходится сплошным ядом… — Слышишь? Так будет лучше. Что?! О чем ты? Я сколько угодно могу демонстративно молчать, закатывать истерики, плакать, надрывая голосовые связки, но всегда знаю меру. Мне есть, что терять… — Я решил пробрести тебе особняк на территории Янины. Нам стоит забыть весь кошмар, пережитый ранее и… друг друга. Сердце заколотилось как безумное, потерявшееся. Нет, нет, нет… — И… Прости. За все. Кончиками пальцев судорожно комкаешь кружево скатерти. Я теряюсь в ощущениях. Забываюсь в боли. Перед глазами что-то проплывает и словно из другого измерения слышу свой крик: — Никогда! — Гайде, прошу, — мрачный настойчивый взгляд не отрезвляет, а сводит с ума. — Что? Что ты просишь? — внезапно оказываюсь на ногах, — Просишь умереть? — Нет. — Да! Ты хочешь моей смерти! — Ты умрёшь вернее, если останешься со мной! — теперь твои глаза оказываются на одном уровне с моими, опаляя уверенностью. Резко встаёшь со стула и дёргаешь скатерть на себя с неимоверной силой. Звон столовых приборов раздаётся у стены. — Как ты можешь, скажи, как?! Я полюбила тебя в надежде… — В надежде все исправить, знаю! В надежде изменить меня. В надежде на лучшее будущее, в надежде стереть мои воспоминания, моё прошлое, мою суть и естество! Гайде, я тот, кто я есть, и даже твоя любовь ничего не сможет исправить. Ты не в силах уничтожить мои приступы меланхолии, сделать меня вечно счастливым. Да! Моё прошлое… — К черту! К черту твоё прошлое! Почему я не могу просто любить тебя?! — Потому что не готова к этому. Твоя хрупкость не позволяет выносить мою ядовитость. Но и исправить ты ничего не можешь. — Я смогу! Правда! — Мне жаль, безмерно жаль тебя. Разве возможно мучаться столь сильно? — Скажи, что нуждаешься во мне. — Зачем? Остановись, дитя… — Скажи! — мой голос взлетает до сумасшедшей ноты. Ноты чистого отчаяния. Ты поджимаешь губы, нервно скрещивая руки на груди. Долго смотришь прямо на меня. Наконец… — Нуждаюсь. В какой момент я оказываюсь рядом? Не знаю, не помню. Взгляды пересекаются, страсть крадёт дыхание. Поцелуй, ещё один, и ещё, и ещё. Распалённые ссорой, возбуждённые взаимным признанием прижимаемся друг к другу, с тем же остервенением, что утопающие хватаются за соломинку. — Я — часть тебя. Не отдавай… — задыхаюсь от удовольствия, когда опускаешь меня на стол, нетерпеливо овладевая моим податливым телом. Никогда не отвечала на твои ласки столь страстно, никогда не отдавалась с такой безумной жаждой. Хочу стать твоим воздухом, но ты алчешь научиться жить, не дыша.