Тёплый ванильный

Тайлер чувствует стекающую кровь и даже не успевает нащупать пальцами, где именно находится рана – новый удар сбивает его с ног, он валится на грязный пол сортира, провонявший мочой. Массивный носок кроссовка упирается ему в шею, давит на линию нижней челюсти, заставляя поднять голову и посмотреть на Брайана. – Почему бы тебе не покончить с собой? Таким как ты нужно застрелиться по своей воле. – Пошел к черту, – Тайлер не скрывает слёзы, его голос дрожит как тогда, когда он впервые обратился к администрации в новой школе, чтобы получить своё расписание. Проблема не в том, что школа оказалась плохой или новый, окруживший его, коллектив, проблема всего лишь в мире, в котором приходиться рождаться, в неадекватности людей, любящих осуждать, унижать, ходить по головам, – и этот список можно пополнять вечность. – К черту, – повторяет Брайан, кивая своим друзьям. Те поднимают Тайлера и крепко держат, до боли скручивая руки. «Оставался один урок, почему я попался», – приходится винить себя за происходящее, и как же это несправедливо, ведь он не виноват, что у разных людей другие ценности, и они неправильные. А считают неправильным его, Тайлера. Брайан толкает ведро, прислоненное к стене, вынимает оттуда тряпку, уже старую и в маленьких дырках, отвратительную на вид. Коричневая вода стекает по торчащим ворсинкам и катышкам, и образует лужу между ними – хищником и жертвой. Тайлер начинает смотреть с мольбой в глазах, но Брайан лишь усмехается и с наслаждением слушает истерическое мычание, засовывая тряпку тому в рот. Они уходят, оставляя корчиться в судорогах Тайлера, которому жидкость стекала в горло, кто собственным языком чувствовал омерзительный вкус и длинные волосинки, прилипшие на внутренние стороны щёк. «Почему бы мне не покончить с собой?» Он не идёт на следующий урок. Просто не может. И дело не в непрезентабельном внешнем виде, не из-за крови, застывшей на левой стороне лица, просто страшно за свою жизнь. Охватывает паранойя, полная уверенность, что стоит переступить ему порог класса, и в него сразу же выпустят несколько пуль. Тайлеру настолько страшно, что он срывается на бег, игнорируя горящие лёгкие, игнорируя ледяной ветер, игнорируя всё вокруг. Он не останавливается, даже понимая, что некуда бежать. Нельзя возвращаться домой раньше времени, если не хочешь продолжить пытку над собой. Всего этого могло не быть, если бы никто не узнал, что он гей. Этого могло не быть, если бы общество приняло то, что не всем нравятся люди противоположного пола. Этого могло не быть, если бы его не нашли на тиндере, – серьезно, это приложение стало самой большой ошибкой из всех совершаемых. Но Тайлер совершил ещё не менее значимую ошибку. Рассказал о себе семье на ужине в честь дня благодарения; после его каминг-аута все ели в тишине, пока мать громко не ударила по столу – нервы. Прошел год, и за это время он осознал на своей шкуре проблему насилия в родном доме. – Я думал, у меня сын растёт, а не чмошник, – отец вытирает губы салфеткой, масляный указательный палец направлен на Тайлера, взгляд тяжелее грозовой тучи. – И давно ты решил стать геем? – Я ничего не решал и не становился, – мямлит Тайлер. Сложно выдержать оказываемое на него давление, он не думал, что исход будет таким, для него самым ужасным казалось, что его слова просто воспримут как шутку и засмеются. – Ты хочешь подставлять свою задницу, как тупая малолетка первому ебырю, чтобы сохранить себя для свадьбы! – Мне просто нравятся парни, я такой же человек, каким был и раньше! – Тайлер задыхается, искренне не понимая, что вызывает такую бурную агрессию у родителей. – Бог не создавал таких извращенцев. Ты упал в моих глазах. Чем ближе к дому, тем медленней он идёт. Когда у его матери плохое настроение и нужно на ком-нибудь сорваться, этим кем-нибудь становится именно Тайлер. Ведь кричать на него можно и без повода, разве с гомосексуальными людьми можно говорить спокойным тоном? Тайлер пытался спасти своё положение, говоря, что девушки тоже привлекают, но в меньшем процентном соотношении. Но мозги Келли и Криса слишком гетеронормированы, даже нет такого понятия «быть гетеронормированым», но это очень подходит им. Бесшумно открывается входная дверь, в нос сразу же ударяет запах выпечки, слышатся сериальные разговоры и голос матери, говорящей по телефону с Розой: та ещё стерва, которая считает татуировки – метками, самовыражение – дуростью, геев – грешниками. Подбегает Кристиан – длинношерстный сенбернар, послушно садится около Тайлера, ожидая ласки, но его хозяин находится на грани нервного срыва, у него не получается справиться с туго завязанными бантиками шнурков, и он пытается выговорить «уйди, оставь меня». Кристиан не двигается ни на миллиметр, преданно смотрит, будто чувствует всю боль Тайлера, будто бы знает, что с ним происходит в стенах школы и что от него неспроста исходит вонь. Чувствует, как разрывается его сердце, когда он находится у себя в комнате и, опираясь на подоконник, пытается контролировать слабую дрожь и желание сбежать из этого города. Кристиан будто бы чувствует, а может, Тайлер лишь хочет, чтобы хоть одно существо понимало его. Он видит сожаление на лице матери, когда она оглядывает испорченную одежду, побои, заплаканного сына. – Мама, – всхлипывает Тайлер, – я не хочу там учиться. Давай я снова переведусь на домашнее обучение? Пожалуйста. – Ох, Тай, – она проводит рукой по его мокрым волосам, склеенных кровью. – Ты же тогда вообще перестанешь выходить из дома. Мы с твоим отцом думаем, что ты стал таким, потому что был в заточении, ты был замкнутым и поэтому тебя заинтересовали кто-то, похожие на тебя самого. – Мама! – вопит Тайлер. И это его последние слова на сегодня. Это не любовь, это не забота. Ему говорили, что он попадет в ад, но настоящий ад – те чувства, что дарит ежедневно жизнь. «Почему бы мне не покончить с собой?» На лезвии видны красные пятна, кожа напоминает длинный штрих-код. Тяжело дышать и кружится голова. Выходя из душевой кабины, Тайлер первым делом прислоняется к холодной плитке, чтобы остудиться, а затем быстро протирает запотевшее зеркало. Сегодня на ключицах добавились новые порезы, он делал их, держа лезвие под наклоном, чтобы отсоединившийся слой кожи можно было оторвать, смотря как белое пространство заполняется кровью и смывается водой. Все лицо красуется пластырями, под которыми заживляющая антисептическая мазь. Следы, что останутся, никак не повлияют на самооценку – нельзя повлиять на то, чего нет. И они не будут так ужасны, это в принципе не так ужасно, как то, что делает с собой Тайлер. Его тело – поле боя. Бой на смерть, бой в надежде получить ещё один шанс на спасение. Он все ещё не теряет надежды, он все ещё верит, что за этой борьбой следует наказание, которое приготовлено вовсе не для него. Тайлер очень хочет жить. Но ему не оставили выбора. *** Этот сон без анестезии вырвал все органы, не заменив их другими. Он был до жути реалистичным и настолько же прекрасным, и очень хотелось не помнить его, чтобы не насиловать себя мучительными воспоминаниями о реальном положении. Его мать произносила слова, которые он мечтает услышать, отец извинялся, и они были милыми, говоря, что на их поддержку можно рассчитывать. В этом сне его младший брат Джей не смог сдать важные итоговые тесты, Тайлер писал музыку, открыто говоря о прожитых проблемах, но… Вся эйфория исчезла в первые минуты пробуждения. – Что мне надеть сегодня? Радость на своё лицо, – напевает бессмыслицу Тайлер. – Мэдди, ты не вовремя. – Ты идёшь сегодня в церковь? – сразу к делу переходит Мэдисон. Никакие слова не помогут держаться Тайлеру на плаву, так что она даже не пытается. Присутствует каждый раз, когда Келли садится напротив него, показательно сжимая кулаки, и на протяжении нескольких часов рассказывает о грехах, о своей жизни и искушениях, с которыми она смогла справиться, говорит о том, что хочет внуков и напоминает, что если он чаще будет ходить в церковь исповедоваться, то Бог простит его и освободит от грязных желаний. Келли просит Тайлера молиться, не только за себя, но и за своих братьев, одного из которых нет в живых. Мэдисон наблюдает за этим, и ей очень жаль, что она не может вмешаться, да и не считает себя достаточно взрослой для подобных проблем. – Ты тоже была в моём сне, и когда я зачеркивал слишком откровенные слова, ты писала их рядом большими буквами и говорила, что я не должен ничего скрывать. Мне не нужно бояться. – О чем ты? – Передай родителям, что я в гробу видел этого сраного святого отца, который возомнил себя целителем! – Тайлер швыряет Библию через всю комнату, он должен читать по несколько страниц перед сном для «очищения разума». – Ничто не изменит того, кто я есть! На этих церковных собраниях десяток детей, приводимых насильно, десяток родителей, верящих в исцеление души. У каждого третьего ребенка шрамы, каждый второй хочет провалиться сквозь землю, каждый из них понимает, что святая вода и молитвы бездейственны. – Я передам, что ты не пойдешь, – шепчет Мэдди. Она могла бы обнять брата, сказать, что любит его, несмотря на гомофобное воспитание, что не считает его падшим, что он заслуживает лучшего. И не заслуживает такой трусливой сестры как она. «Почему бы им всем не сдохнуть?» Он гуляет по окраинам города, размышляя о том, почему не удается убедить себя, что он «нормальный». – Будь мужчиной! С тобой ни одна девушка не захочет встречаться, если ты и дальше продолжишь быть геем! – Мне не нужна девушка! – кричит Тайлер, но его крик надломленный, тихий, не слышимый никем. – Ты наверняка сам хочешь быть девушкой, не так ли? – отец не унимается. – Признавайся, таскаешь вещи своей сестры? Мэдди! Мэдди, спустись к нам! Тайлер пользуется твоей косметикой? Не одалживает платья? – О Боже, – Тайлер закрывает рот ладонью, чтобы приглушить плач, а ещё его щёки краснеют, ведь он действительно брал у Мэдди подводку для глаз. Но это не значит, что он хочет быть девушкой, это, блять, ничего не значит. – Не смей упоминать Бога, – отец дёргает его за волосы, запрокидывая голову Тайлера вверх и бьёт по губам. Он чувствует металлический солёный привкус. Мэдди отворачивается, увидев, как брата ударили. Она даже не может крикнуть «не трогай его», не может позвать на помощь. Она может только ничего не усугублять, поэтому отвечает: – Нет, он ничего не одалживал. Религия – не единственное и далеко не самое главное, чем они оправдывают презрение. Из чего вообще состоит ненависть? Какая она на вкус и на запах? Что приводит к такому ощущению по отношению к другим людям, узнав об их любви? Тайлер всегда пытался понять причины гомофобии, но единственная аргументация, найденная им в интернете - это слова, написанные людьми давным-давно; наша бесгрешная и светлая Библия, так ведь? А от атеистов услышишь лишь бесконечность синонимов к «противоестественная мерзость». Любая ориентация естественна, одно только доказательство существования однополых пар среди животных разбивает вдребезги надуманную теорию. Мать, услышав тогда этот факт, разозлилась ещё больше. «И что, нам теперь как животные жить? И сношаться как животные?» Убежденного верующего человека не изменишь. И речь не о вере в Бога, неважно, в кого или во что – если веришь, то тебя не сломить. Тайлер – грешник по общепринятому истолкованию слов Господа, и никогда не произойдёт того, что в один момент люди поймут, что смысл может быть иной, иметь несколько значений, и больше не придется чувствовать себя как одержимый. Всем хватает своих демонов в головах, но общество навязывает новые сомнения, добавляет ещё одного в твою личную коллекцию бесов. Даже когда дело вовсе не в Боге. *** Вопрос о домашнем обучении или же свободном посещении занятий стоит поперек горла и ожидает вердикта. Тайлера попросили остаться в коридоре, а Келли сразу же проводят к директору. Раз она пришла сюда, то, видимо, согласна на просьбу ограничить по максимуму время, что приходится проводить в этом ужасном месте. На самом деле, в коридоре сидеть опасно, всё же будний день, и по времени идёт второй по счету урок, если он попадётся на глаза своим недругам или, в худшем случае, самому Брайану, то его не оставят без внимания. Не упустят возможности замучать, наплевав на дверь кабинета директора за спинами. Тайлер сразу же ищет свободный класс, где можно спрятаться. Настоящий беглец. Пианино в пыли, несимметрично расставленные парты, сломанные стулья и столы брошены у дальней стены. На стенах криво висят портреты известных композиторов, стёкла рам треснуты. Старая доска темно-красного цвета, на такой мел плохо пишет, остаются заметные царапины. Немного расстраивает, что приходится ждать в заброшенном, а не в пустом классе, сразу думается, что такие помещения – всё, чего ты заслуживаешь. Никакого комфорта. Ми-соль-до-ре-ми. Тайлеру нравится исполнять классическую jingle bells, меньше, чем через месяц, наступит Рождество, а ещё быстрее – его день рождения. Через пару дней. Можно будет поздравить себя с тем, что прожил бессмысленный год, стал старше и всеми силами справляешься с страданиями. Тайлер ходит между рядов, поднимаясь на носочки при каждом шаге, жестикулирует руками, прикрывает глаза, напевая попсовую песню, которую он услышал по радио. Ведущий просил чаще улыбаться, желал хорошего дня, а Тайлер думал, что этот счастливый говнюк должен идти к черту, и что за этим весёлым голосом скрываются кредиты, плачущие дети и любовница. – Слышал утром, твой голос подходит больше, чем в оригинале. Незнакомый парень повторяет походку Тайлера, даже движения рук идентичны. Он похож на капитана спортивной команды, кто обязательно и стереотипно встречается с самой красивой черлидершей. Но также в нём присутствует сущность бэд-боя, от которого залетела какая-нибудь Сара из класса помладше. Скорее всего, второй вариант, потому что все игроки известны в школе, ведь сами фотографии Брайана висят на доске достижений, каждый сезон он стоит рядом с тренером и улыбается в объектив фотоаппарата, держа в руках кубок. У незнакомца двойной пирсинг на нижней губе, а также Тайлеру нравится сияние светло-пепельных кудрявых волос. Хочется уйти. Возможно, Келли уже обыскалась сына, а он застрял здесь между сломанными партами и будто светящимся изнутри человеком. – Джош, – парень указывает на грудной карман, где белыми нитями вышиты четыре буквы. Белым по чёрному. – Имя забываешь? – хочет съязвить Тайлер, нервный смешок звучит глупо, и он хочет исчезнуть, он такой несоциализированный, некоммуникабельный. Джош молчит, вопросительно подняв бровь. Теперь ситуация кажется выходящей за какие-либо рамки здравого смысла. Взгляд прикован к полу, очень интересные разводы из грязи, и почему никто из них не может выйти, чтобы оба забыли об их недознакомстве… – Ты даже своё назвать не смог. – Тайлер. …Знакомстве. И они вновь взяли паузу. Тишина некомфортна, Тайлер отворачивается, царапая ногтем деревянную ножку стула, думает о Заке. Он так нужен сейчас, он настолько хороший, он настолько понимающий, настолько добрый, заботливый, и мёртвый. Его милый брат, обладатель души, которую можно было боготворить, – мёртв. И Тайлер умер вместе с ним. Живёт сейчас только то, что от него осталось. Боль жива вечность. – Здесь собираются прогульщики. Этот класс очень живой, настоящий, – Джош не уверен, может ли так выражаться, он не хочет звучать заумно, как персонаж из фантастической книги, не хочет звучать так, словно говорит эстетично. Тайлер замечает на пыльных окнах отпечатки пальцев, словно толпа в агонии царапала стёкла, чтобы выбраться. Следы обуви, стертая местами пыль – всё изначально неправильно. Этот класс не заброшенный, он полон эмоций, он полон неподдельной жизни, он полон страданий и слёз, смеха и крика. Здесь оставлен эпизод каждого пришедшего, теперь ко всем присоединился Тайлер. – Да, согласен. Джош только успел спросить, не хочет ли Тайлер провести немного времени вместе, когда Келли ворвалась к ним, тяжело дыша, словно за ней гнались. Тайлер отчётливо представил картину, как костлявые черные конечности с проступающим узором вен утаскивают его мать, и она в диком ужасе кричит, и не может ни за что уцепиться – всё резко стало невероятно гладким. Утаскиваемый прочь – так чувствовал себя Тайлер, когда пришлось идти вслед за матерью. Он несколько раз пытался украдкой взглянуть на Джоша, хотел бы дать ему знак, что он бы согласился. Он бы согласился хотя бы потому, что должен знать, зачем вышивать имя на одежде. – Это твой друг? Почему вообще я должна тебя искать? – Я ничего о нем не знаю, – кроме того, что он, черт возьми, зачем-то заклеймил вещь, слушал ту же радиостанцию утром, и знается на истории случайно выбранного Тайлером кабинета для пряток. А ещё этот парень прогульщик наверняка. – Такие люди опасны. Вот что должно быть в мыслях у того, кто красит волосы? И в такие цвета! Помнишь нашу соседку Хлою? Ее дочь после её смерти перекрасилась в болотный безвкусный цвет и ещё коротко постриглась. Все эти модификации – способ заглушить боль. – Твой нынешний цвет тоже не натуральный. Келли смеётся. – Ну я ведь женщина. Так что мне можно в разумной степени и в естественном оттенке. – На парней пигмент красок действует так же, как на тебя, – он просто выводит её на конфликт, но вдруг она задумается и поймёт, признает, что не права хоть единожды? – Ты что задумал? – Келли замахивается и Тайлер машинально дёргается. Ей ничто не помешает ударить, она ведь его мать, он ведь её плоть и кровь, это ведь связь матери и дитя. Ничто не помешает, потому что никто не запретит воспитывать на своё усмотрение. – Ничего, – загнанным зверем он смотрит на руку, застывшую вверху, и рассчитывает дальнейшее развитие событий. Она его обнимает за плечо. Тайлер рад холодному времени года, летом она бы почувствовала неровности под тонкой тканью, она бы узнала про тайлеров «способ заглушить боль». – Всё хорошо, я люблю тебя, – говорит Келли. – Любой период – всего-то период. Твои модификации из-за брата, я всё понимаю, я же твоя мама. «Да будь ты хоть сто раз ею, все равно элементарного не можешь принять», – думает Тайлер. Религия, смерть брата, домашнее обучение – какие поводы она ещё может придумать, чтобы назвать гомосексуальность временной трудностью? – Мы простили Зака, пора и тебе его простить. – Что с школой? – говорить о брате крайне невыносимо, если не перевести тему сразу же, это может обернуться приливом новой боли, новой обиды, новой жажды мести. Это они виноваты, это они виноваты, это они виноваты… *** – Проигравший отдаст свою порцию брауни, – Тайлер крутит баскетбольный мяч на мизинце, соблюдая баланс и равновесие. Он знает, что Зак точно не сможет выиграть, его навыки хуже, у него не было такого количества свободного времени, чтобы тренироваться. – Ты же не думаешь, что я струшу? – он широко улыбается, щурится от яркого солнца, свет которого идеальным золотистым цветом лёг на лицо. – Ты же ничего не боишься, – Тайлер смотрит на него как на героя. Зак обещал его защищать, обещал взять все удары на себя, обещал всегда быть рядом. «Мне не важно, кого ты любишь. Просто не забывай любить нас», – цитирует мысленно. Дождь идёт периодически, вода ровным слоем распределилась по асфальту, зеркально отражая мир. Тайлер видит свой размытый силуэт под ногами и разбивает его неспешными ритмичными ударами мяча. Играть не с кем, соревноваться не с кем, излить душу некому. Потому что обещания дают, чтобы нарушить. Их дают, а потом исчезают вместе с этими невыполненными долгами. Четкий бросок – неоспоримое попадание в кольцо. – Как обстоят дела с учебой? – Мэдди появляется, если тебе одиноко. Она точно обладает странным чутьем, только вот от её присутствия не становится легче. Ей следует учиться находить слова, помогать, а не постоянно повиноваться чужим решениям. Вслед за ней во двор выбегает Кристиан. «Наша мать изменяет отцу, – хочет сказать Тайлер, – шлюха, притворившаяся невинной Девой Марией». – Свободное посещение. Но я так или иначе буду ходить на все занятия, ты же знаешь, как она обеспокоена получением образования. И Мэдди уже не знает, о чем спросить, чтобы завязать диалог, чтобы Тайлер ей открылся, понял, что может доверять. Так сложно доказать человеку, что на тебя можно положиться, когда никак не показываешь это. Мэдди может сказать, что на улице прохладно, а его конверсы промокли, что она не против составить ему компанию для игры в баскетбол, что хочет, чтобы Тайлер помог ей с домашкой, что она ценит его, черт возьми, ценит и любит. Мэдисон молчит. – У наших родителей все в порядке? – тихо спрашивает Тайлер. – Конечно, – отвечает она, отходя от двери, чтобы Кристиан забежал в дом. – Хочешь поделюсь секретом? – Не надо, лучше не надо, – Тайлер смотрит на перепуганную сестру, которая пятится от него медленно, будто он дикий голодный зверь, жаждущий напасть. Она боится, что он ей расскажет плохую новость. Вроде той новости о его ориентации. И правильно делает. Сказав «да», она бы услышала, что Келли спит с другим мужчиной. Тайлер очень хочет поделиться этим, но опять же, не с кем и некому. – Я что-то сделал не так? Я плохой брат? Почему ты боишься? – Тайлер за секунду преодолевает расстояние между ними и крепко держит её за запястья, но стоило бы ослабить хватку, стоит утихомирить себя. – Прости, – он не хотел извинений, ему нужны объяснения. А Мэдди на повторе говорит это слово и отталкивает Тайлера. Неужели действительно он настолько разрушил семью своим признанием? Неужели фраза «я гей» имеет способность отталкивать? Неужели он должен был хранить в тайне самого себя до смерти? Или это вина Зака? Когда всё пошло не так? «Мне не важно. Просто не забывай оставаться живым». *** Тайлер удивлен, что он дожил до этого момента. Ему не должно было хватить сил, каждый день требовал от него сделать рывок, переступить через свою гордость, через панические атаки, через согласие быть избитым, мешком с костями, не наделённым смыслом существования. Два часа ночи. Официально новый день уже настал, и Тайлер выпивает какао с мыслью о том, что он теперь старше. И не верит. Мысли о самоубийстве преследовали его с девяти лет. И тогда это был нездоровый интерес к тому, что с ним случится, если наглотаться таблеток, что будет, если спрыгнуть с высокого здания? Каковы шансы выжить? Лишь интерес, но разве должен ребенок задумываться о таком? Разве должен ребенок представлять свою смерть и открыто говорить о ней? И с каждым годом становилось хуже, разочарования преследовали, проблемы не кончались. С двенадцати лет отец намекал ему, что пора идти зарабатывать. «Деньги не бывают лишними. Помогай, вноси материальный вклад!» И в тринадцать Тайлер понял, что причинять себе вред – хороший способ отвлечься, это правда отвлекает, жжение на частях тела притупляет концентрацию, не так серьезно воспринимаешь гнев и речи о том, что являешься позором. Казалось, что становясь взрослее, селфхарм начинаешь считать глупостью, детским уделом, что становясь старше, тревожившие тебя вещи также становились глупыми. Но ни один год не дал Тайлеру отдыха, глупостей стало больше, навязчивых мыслей стало больше, всего стало слишком много, и в один момент он понял – только испуская кровь, лишаешься малой доли отчаяния. Остатки какао засыхают на дне чашки, Тайлер стоит на кухне, обнимая себя руками, смотрит в одну точку перед собой, в темноту, ему холодно и не по себе, воображение рисует мерзкие лица с увеличенными красными глазами, они глазеют на него, беспомощного, одинокого, пугают своим видом. Вокруг нет никаких людей, неестественно ломающих свои конечности, ползающих по потолку, передвигающихся по стенам и полу. Никого нет, и это настоящая пустота, – страхи не становятся реальностью. Ведь страшнее всего так и остаться одиноким.