Разведи огонь

Оставь свои тревоги, Что мы так не похожи, И то, что гороскопы наши не сошлись.

Это с первого, блять, взгляда. Наотмашь, насквозь, навылет. До зубного скрежета, до дерганья уголком губ, до ноющего под ложечкой иррационального чувства, которое будто ребра ломает каждый раз, когда он рядом. Смуглый, улыбчивый, волосы торчком, ямочки блядские на пухлых щеках. Губы вечно облизывает. В клубе дебильная любовная лихорадка. Эпидемия долбанная. Исландцы сосутся в подсобках и выползают оттуда с опухшими губами, капитан залипает на правого защитника, тренер уезжает вместе со сладким уфимским ребенком каждый вечер. Чалов ждет Кучаева в старт, Ефремов таскает яблоки и кофе Чернову. Жама пропадает у переводчика в кабинете любую свободную минуту. Английский учит, ага. Про остальных и думать не хочется. А этот черноглазый, три раза клятый Ильзат вечно в поле зрения. Улыбкой сверкает, смотрит с хитрым прищуром, по-пижонски гетры опускает, загорелые лодыжки оголяя. Сука. Улыбается нагло, губы кусает, языком левый уголок рта постоянно облизывает, якобы задумавшись, мячик к ноге что приклеен. Обводит в легкую, пусть и не сразу, изучает будто, за футболку ненароком хватает, в стык идет на каждой тренировке.

***

Не жди дорог пологих, Они ровней, быть может, Но мало счастья в этой будничной пыли.

— Кирилл Анатольевич, пошли фифу покатаем, — стоит в дверном проеме, майка черная торс крепкий обтягивает, спортивные штаны низко на бедрах, прищуривается. Голос мягкий, тон вкрадчивый. — Какую, нахер, фифу? Завтра матч. — Фильм? — Ага, порно. Из соседнего номера доносится громкий пошлый стон и звук шлепка. Вскидывает брови. Кирилл толкает его слегка в грудь. — Отбой. Дверь хлопает перед самым носом, но Ильзат вполне себе довольно улыбается и стучит в соседнюю. — Спасибо, с меня стейкнайт, как договаривались. Арнор подмигивает в ответ и сладко тянется, устроившись в кресле замотанный в плед по уши. Хердур поднимает палец вверх, мол, все окей, обращайся и снова утыкается в планшет с очередным боевиком на экране. — А что у тебя в машине сломалось-то? — двигатель мерно урчит, светофор перемаргивает на красный, из колонок — Bon Jovi, два стакана кофе стоят в держалке между сиденьями. — Черт его знает, — Ильзат встает коленом на сиденье, перегибается, чтобы перекинуть свой рюкзак назад, рукой на его плечо опирается. — Ну и старье ты слушаешь! Я думал, вы, рокеры, уже все вымерли как динозавры, — бросает на него косой взгляд, вернувшись на пассажирское место. — Это классика, — отвечает беззлобно, хотя приложить его хочется лбом об бардачок. — Погоди, сейчас классику включу твоего поколения, — улыбается хитро, подключает свой айфон по блютузу, и, заслышав начало, Кирилл очень сильно жалеет, что не сделал того, чего так хотел минуту назад. Ведь валялся бы тогда милым трупиком и не горланил Иванушек на всю машину, нагло перевирая ноты. — Небо — чистая вода, тучи-тучи на ветру! — Я тебя убью. — Неа, — клацнув по экрану телефона, выключает эту дребедень. — Это почему? — Я ведь такой классный! — переключает на радио, которое тут же отзывается завываниями Киркорова, смотрит на него пару мгновений и ржет, вытирая выступившие на глазах слезы. — Это судьба, Кирилл Анатольевич. — У меня сейчас цвет настроения — придушить одного ебанутого, — Кирилл сам смех сдержать не может и, пользуясь вторым красным светофором, тянется и щекочет живот, пока тот пытается отбиться, а потом ловит его руку и внезапно кусает за бок ладонь. — Отпусти! — Низафто! — Мороженое хочешь? — Давай. Сидит на лавочке, ногами болтает, на щеках ямочки горят, улыбается. Кирилл берет два эскимо. — Держи. Смотри не заболей. Кивает послушно, пол обертки махом отрывает, шоколад откусывает поперек, губы рукой вытирает, верхушку облизывает, во рту прокручивает, причмокивает. Кирилл запоздало понимает, что залип на мокрых, темных губах. Холодное мороженое немного остужает еще летнее желание попробовать их на вкус. — Чем займемся? До кино еще час. — Сексом, — отвечает буднично, голову чуть склонив, и снова долбанное эскимо облизывает, заглядывая нагло в глаза. — Что? — Да сейчас прям, размечтался, — смеется заливисто, в бок пихает. — Одним мороженым не отделаешься. Кирилл паркует машину в начале Тверской. — Куда пойдем? Суши хочешь? — Какие еще суши? Ты мне еще мохито предложи малиновый, — Ильзат показывает ему язык. — Пошли мясо пожрем. — Я тебя когда-нибудь сожру за выебоны, — ласково улыбаясь, отвечает он. — Сожри, я, что, против? — улыбается будто бы кротко, ближе двигается так, что между их губами с десяток сантиметров, не больше, в черных радужках — огни уличных фонарей. Двигатель вновь урчит сытой кошкой. Каждый светофор — красный, в машине, несмотря на ливень снаружи, внезапно жарко, чуть суховатые губы терзают другие: мягкие, нежные, податливые. Кирилл косит взгляд на быстро исчезающие красные секунды. — Светофор — сука. — А ты хочешь, чтобы он был быстрее зеленый или подольше красный? — спрашивает Ильзат, запыхавшись, рукой под его свитером шарит, гладит у самого пояса джинсов. — Я кое-что другое быстрее хочу. Во дворе привычно тихо, темно. Собаки носятся в вольере. Загоняет машину в гараж, отправив Ильзата под навес. Тот стоит послушно, с ноги на ногу переступает, губы кусает. В груди снова то самое ломающее ребра чувство. И бесит, и за своей спиной спрятать хочется. Подходит к нему, легонько пальцами за подбородок голову поднимает. Глаза черные распахнув, смотрит завороженно и вместе с тем обреченно. — Чай будешь? — Ага, — отвечает и выдыхает будто. Кирилл мягко целует его в лоб и, взяв под локоть, заводит в дом. На столе вазочка с вареньем, чаинки в стеклянном чайнике кружатся, Кирилл вокруг стола хлопочет. А ему яркий искусственный свет глаза слепит, и хочется закрыть лицо руками. Он рядом садится, смотрит внимательно пару мгновений, по щеке медленно пальцами ведет и к себе притягивает, обнимая покрепче. — Колись. Ильзат щекой к его груди прижимается, под спину руку просовывает, стискивает. — Нет. — Просто скажи, в чем дело и все. — Нет. Молча по голове медленно гладит, целует в макушку. — С девчонкой-то хоть было? — Было, конечно. В Рубине еще, — бормочет невнятно, прижимается сильнее. — Давно, правда. — А тут тебя бедного в Кирилла Анатольевича въебало, да? — Ага. На пару минут повисает тишина. — Затик, — Кирилл все так же крепко его обнимает, подбородком в макушку упирается, за ухом гладит, чешет как кота. Тот молчит, сопит только громче. — Затик? — Мм? — голос подает. — Омлет будешь? Я неплохо, конечно, готовлю, но в холодильнике мышь повесилась. От тоски. И записку написала «Все-тлен». — Буду, — снова губы кусает, думает что-то сам себе. — И я помогу. На салат, наверное, у тебя что-нибудь найдется. — Помидоры вроде были. — Давай вместе и сделаем что-нибудь, — поднимает голову, улыбается как-то несмело. — Давай. Только… Не договорив, он накрывает его темные губы своими, целует неспешно, за нижнюю тянет, кусает верхнюю, изучает. Ильзат в его ласковых руках обмякает, млеет, расслабляется. Кирилл его руку к своей груди прижимает, на колени к себе подтягивает. Тот стонет тихонько, ерзает. — Шш, сегодня только поцелуи, — руками под кофту забирается, гладит, чуть сжимая. — Хорошо, Кирилл Анатольевич. — Ильзат, блять!

***

И мы глядели в небо, И нам шептали звёзды То, что друг другу мы не смели рассказать.

После матча Кирилл то и дело выхватывает взглядом Ильзата из общей толпы в раздевалке. Кажется, что тот вот-вот потеряет сознание. Большинству просто не до него. Подойдя ближе, склоняется, на ухо шепчет. — Давай домой отвезу. Глаза поднимает, кивает с благодарностью. — Спасибо. Совсем сил нет. — Я вижу. Едва устроившись на сиденье, выключается, провалившись в сон. Он пристегивает его аккуратно, в лоб целует невесомо. — Какой же ты милый, когда не бесишь, чудо просто, — коснуться щеки хочет, но не решается, боясь разбудить. Сонный Ильзат — зрелище довольно забавное, отмечает про себя Кирилл. Разувается как попало на пороге, куртку мимо крючка пытается повесить, чуть в дверной косяк лбом не попадает. — Кирилл Анатольевич, а у тебя выпить есть? — по гостиной ходит взад-вперед, пока он телевизор включает негромко. — Есть, — пожав плечами, кивает без задней мысли на бар слева у стены. Тот тоже кивает, подходит, наливает виски, и прежде чем Кирилл успевает выхватить у него из рук стакан, осушает почти залпом. Головой трясет, он его за руки ловит. — Я тут это… решился, в общем. Бери от жизни все и все такое. Подумал, если Реал выебем, то ты меня тоже можешь, — глаза мутные на него поднимает. — Насилуй, короче. — Ильзат, ты дурак? — Кириллу очень хочется встряхнуть его от души. — Ой. — Что? — Что-то мне нехорошо, — глаза закатывает и заливается на бок. — Блять, идиот! — Ты как? — Кирилл лежит рядом на соседней подушке, одеяло до плеч натянул, улыбается довольно. Ильзату очень хочется спрятаться с головой под это самое одеяло, щеки тут же начинают пылать огнем. Он оглядывает себя и понимает, что трусы на нем явно не свои. — Мы все-таки да? — закусывает губу отчаянно, ерзает, будто пытаясь что-то почувствовать. Кирилл хохочет, наблюдая за этим. — Мне вот делать больше нечего как бездыханное тело трахать. — В смысле бездыханное? — В коромысле, блять. Мало того, что ты и так в осадок выпадал после матча, так еще и вискарь в себя залил. И хлопнулся в пьяный обморок. Ах, какая горячая ночка у меня была. В душ тебя оттащить, абсорбенты влить, пьяный бред послушать, по щекам похлопать. А потом сюда принести, потому что ходить ты был явно не состоянии. — Больше не буду пить! Никогда! — Это лучшее твое решение, Затик, — он кивает серьезно, но в глазах смешинки искрятся. — Да бля! — Ладно тебе, — Кирилл придвигается к нему ближе и ласково кладет ладонь на его щеку. Тот в ответ дергается слегка. — Ты меня больше никогда не захочешь после такого. — Это с чего ты взял? — сверху за мгновение оказывается, склонившись, скользит взглядом по губам. — А что, хочешь? — Затик, я тебя всегда хочу. Хочу слушать, как ты стонешь так протяжно, как тогда на кухне. Хочу чувствовать вкус твоих губ, — дыхание обжигает кожу на шее, но он так и не касается. — Хочу слышать, как ты кричишь, кричишь для меня. Но больше всего я хочу, чтобы ты этого хотел, дурак ты эдакий. — Тогда поцелуй! — Ильзат облизывает собственные губы, прикусывает нижнюю, смотрит снова загнанно. — Я поцелую. Но ты мне скажешь, когда остановиться, — ведет рукой по его груди медленно, оглаживает ребра. — Потому что я знаю, чего точно не хочу. — Чего? — Делать тебе больно. И он впивается в его губы жадным голодным поцелуем, вжимает в постель, за шею хватает, языком толкается. Тот стонет ему прямо в рот, руками неловко скользит по спине, бедра сами собой двигаются вперед. Языком по ключице, губы на горошине темного соска, по ложбинке между ребрами и вниз по идеально плоскому животу с дорожкой волос уходящих в трусы. Укусить над пупком, дернуть белье вниз, поднять взгляд на закрывающего лицо руками Ильзата, снова укусить, теперь уже у основания и перевернуть на живот. Языком вдоль позвоночника, засос под лопаткой, пока рука ложится на горло, чуть сжимая, и выше на рот, из которого рвутся уже даже не стоны, а вскрики. Еще поцелуй в правый бок так, что он подскакивает на постели, и обязательно записать себе на подкорке, куда целовать в следующий раз, в виртуальную тетрадку любимых чувствительных мест на теле. Устроившись сверху, медленно поцелуями покрывать шею и плечи, упираться наливающимся болезненным жаром через тонкую ткань. — Ильзат? — спрашивает вкрадчиво, пока языком ведет по правому боку. — Да? — Да, Боже мой, да! — выдыхает заполошно, на локтях приподнимаясь, выгибается. Чуть бедрами назад двигает. — Мы можем перестать. — Нет, я хочу. Я сам хочу. — Мой малыш, — шепчет жарко, за ухо кусает. Из тумбочки достает смазку и презерватив. Гель холодит кончики пальцев. Кирилл ведет по ложбинке между ягодиц, на кольцо мышц едва надавливая, а тот хнычет буквально, телом всем дрожит. Вводит палец всего на половину фаланги, шепчет что-то несвязное, старается быть осторожным. Дальше двигает, стоны тихие слушает, самому низ живота болезненно тянет. У Ильзата спина крепкая, смуглая, красивая, покрывать ее поцелуями — одно удовольствие. Ягодицы пухлые, упругие, дразнят безумно давно. И вот весь перед ним, обнаженный, готовый, возьми, сорви чертово яблоко, съешь. Двигает в нем уже двумя, тянет медленно. — Пожалуйста, Кирилл! — Мне прекратить? Тебе больно? Но он отзывается лишь болезненно-надрывным стоном. Кирилл сразу останавливается, вытаскивает пальцы, в поясницу целует. — Нет-нет, ты не понял. Наоборот. Тебя хочу скорее, — неловко переворачивается на спину, к себе его тянет, целует жадно. — Тебя, тебя хочу. Он рукой по его члену ведет, головку оголенную массирует большим пальцем, на шею спускается губами, у ключицы кожу прикусывает. Лбом в его лоб утыкается. — Знал бы ты, как я тебя хочу. Свалился на мою голову. Безумный. Первый толчок слабый, даже не входит толком, тот шипит сквозь сжатые зубы. — Больно, малыш? — Я пока не знаю. Еще толчок, чуть глубже. И еще один. И еще. Ильзат глаза распахнув, выгибается, рот в беззвучном крике открывает. — Малыш… — Это слишком… слишком приятно, — за плечи хватает, к себе прижимает, коленями его бедра сжимает. — Давай. Как сам любишь. — Сознание только не теряй. Улыбается ласково, в губы целует, рукой по его члену водит медленно, чуть себе потом помогает, толкается снова. Уже легче, свободнее, но жар и теснота совсем с ума сводят. А главное - первый он, у этого безумного, горячего, с ума сводящего совсем еще ребенка. И мысль эта насквозь прошивает, к нему пришивает. Прочно, болезненно, блять, сука, правильно. Двигается чуть резче, чем следовало, вскрики ловит, рот бессознательно губами накрывает, кусает, тот пытается вырваться, только держит он уже теперь его крепко, руками в волосы зарывается. Мой, мой, никому не отдам. В ухо жарко, часто дышит, тот короткими ногтями спину царапает, вскидывается навстречу. И обоим хочется, чтобы все уже скорее закончилось, потому что так цельно, так правильно, нужно и великолепно, что тела натянуты, словно струны до самого предела, стоит вдох только сделать и лопнут. Ильзат финиширует первым, оргазм тело дугой выгибает, дух из груди выбивает. Трясется мелкой дрожью, кричит громко, губы в кровь буквально кусает, Кирилла этим подталкивает к краю. Сильнее сжав его в своих руках, он кончает следом, лоб от испарины мокрый поцелуями покрывает, шепчет ласково глупости, ртом воздух ловит, отдышаться пытается. — Ты монстр, — Ильзат губами к его виску прижимается, дрожащими руками по голове гладит. А он смеется довольно, на бок скатывается, крепко к себе жмет, касается везде, где дотягивается, целует быстро-быстро щеки, лоб, веки и многострадальные за сегодня губы. — Это месть. — Ладно, справедливо, — ластится как котенок, ногу ему на бедро закидывает. — Будешь драть мне нервы, я буду драть твое тело. Договорились? — В прямой пропорции? Хмыкнув, Кирилл кусает мочку его уха. — В двойной. Ильзат засыпает, медленно в сон проваливается, руками-ногами обнимает словно медвежонок. Кирилл по его лопаткам кончиками пальцев водит, любуется, голову на подушке устраивает, щекой к макушке темной прижимается. Ветер какой-то дурацкий за окнами воет, хочется шикнуть на него, чтобы не разбудил ненароком. — Мой малыш, я с тобою так счастлив, оказывается.

***

Разведи огонь, Если твёрдо выбираешь меня, Разведи огонь И посреди холодного дня Скажи мне, я приду, Я тебя не подведу.

— Несквик будешь? — Кирилл стоит, опираясь на дверной косяк, наблюдает как Ильзат, стоя на стуле, пытается нахлобучить на елку звезду. — Буду! — бросает, не оглядываясь, на носочки встает, старается. Покачав головой, он ставит кружки на журнальный столик, подойдя ближе, обнимает его крепко под бедрами и приподнимает. — Шпендик. — Кощеющка. — Шмакодявка. — Старуха Шапокляк. — Мышь степная. — Люблю тебя. Звездочка, наконец, на елке. Ильзат смотрит на него сверху вниз, ямочки блядские на щечках пухлых играют, глаза безумно влюбленные. Кирилл его со стула снимает, кружится с ним вокруг своей оси, подбрасывает легонько, заставляет ногами поясницу обхватить. — И я люблю тебя так, что мочи нет. Кивает в ответ как китайский болванчик, в губы впивается жадно, кусается больно. — Тебя кто научил такое творить? — Вот даже не знаю! Кирилл Анатольевич? — Ну что ж, Ильзат… сейчас погоди, — он лоб хмурит, вспоминает. — Ну что ж Ильзат Тоглокович, у тебя прекрасный учитель! — Боже мой, выучил!