Маяк

Клинт уничтожает тех, кто цепляется к нему на хвост. Убивает равнодушно, хладнокровно, не сомневаясь. Их жизни утекают сквозь пальцы, затянутые в плотные перчатки. Он не чувствует ничего. За жизни, отнятые против воли, полагается наказание. Полагается месть. Лора обещала ему устроить грандиозную годовщину, Лила и Купер ждали поездки в Диснейленд, мечтали и бредили ею, а Натаниэль просил сказку, он любил слушать на ночь истории о смелых и храбрых, об отважных и сильных... Как тётя Нат, говорил он. Как ты, папа. Они ведь просто-напросто хотели жить. Клинт не сдерживает больше тьмы, что всегда отравляла кровь. Его не держит в этом проклятом мире ничего. Лора и дети, как путеводные звезды, не давали сломиться, раскиснуть. Их больше нет. А у него больше никаких принципов, морали и правил. Пожалуй, только одно. Покончить с тем, кто лишил его семьи. Сделать так, чтобы он заплатил. Солнца нет. Оно бесполезно — его не согреть. Холод ползёт по венам к сердцу, а внизу... внизу, под ногами остывает секунду назад живое тело. Прежний Клинт Бартон подобного бы не позволил. Прежний Клинт мучился бы угрызениями совести как тогда, после первой встречи с богом обмана. Капли мерно тарабанят по крышам, и Клинт думает, что дождь никогда не смоет грязь, гниль, которой пропитан весь этот мир, никогда не очистит, не исправит, не принесёт облегчения. Он прислушивается. Кто-то наблюдает за ним, он уже какое-то время не один. Он не может побороть предчувствие, надрывающийся внутренний голос берёт разгон и колотится о черепную коробку. Клинт оборачивается. Наташа. Её нервный вздох огревает, прошивает разрядом. Она держит зонт, впиваясь пальцами в рукоять. Она глядит на него ошарашенно, она смотрит так, как не может, не имеет ни малейшего права — с надеждой. Как ты не видишь? Надежды уже не осталось. — Клинт? У неё взгляд затравленный и больной. За всё это время она ни разу не позвонила, не узнала. И винить её глупо — Клинт сам не искал, не пытался. Он не хотел обнаружить, что потерял ещё и её. Он бы не вынес. У смертоносной шпионки срывается голос. И пальцы выпускают зонт. Она сгибается пополам и громко хохочет. Её истерический смех — точно лай собаки, что знает: её дни сочтены. Она смеётся затравленно, и боль течёт кровавыми реками прямо к нему. И это ударяет по всем слабым местам, по всему, о чём запрещал себе думать. — Я ведь чувствовала себя виноватой... Все вокруг потеряли близких, все потеряли их безвозвратно. Тор с незаживающим надломом, с трещиной до основания, с выдранным сердцем. Стив, лишившийся Баки, ориентира, когда только-только его обрёл... Она говорит-говорит-говорит обо всех, с кем они не успели попрощаться. Она смотрит на небо и подставляет лицо обжигающе-ледяному ливню. Клинт впервые видит её настолько беззащитной. — Я единственная могла надеяться, я не переставала и так боялась... Она стоит на коленях, признавая: и её можно сломать. И это до безумия страшно, ведь герои не могут спасти себя самих. Герои не значат больше совсем ничего. У Клинта нет сил смотреть. Он подходит к ней и поднимает её на ноги, не спрашивая, не дожидаясь. Наташа замирает. — Ты нужен нам. Клинт качает головой и усмехается так, что она чудом не вздрагивает. Да, это то, кто я есть теперь. Это то подобие человека, в которое я превратился. — Кому? Мстителям? Не заинтересован. Я работаю один. Каждое слово — как удар наотмашь. Каждое слово — как взмах хлыстом. Каждое слово — как попытка оттолкнуть. Наташа издаёт всхлип, от которого кровь стынет в жилах, от которого сердце бьётся не безразлично, сердце толкается о клеть рёбер, будто боится не успеть. — А что, если я скажу, что ты нужен мне? Клинт закрывает глаза. А под веками, как и прежде, она. Сколько бы ни бежал, ни отрицал… Она ему необходима. — Нат... Они погрязли в черноте, и солнца всё так же не видно. Но, быть может, она тот самый маяк. Звезда, что зажигается вновь для него.