Маяк

Наташа старается изо всех сил слушать распоряжения Стива: у них на носу очередной конец света, но сосредоточиться не выходит — взгляд неизменно возвращается к Клинту. Он сидит и будто бы всё как обычно. Но она знает его слишком давно: что-то не так. Под глазами залегла синева с ужасным чёрно-серым отливом, и на нём совсем лица нет. С момента их разговора прошёл месяц. Тридцать два дня. Наташа честно старалась не придавать этому значения. Как глупо. С момента их разговора, её твёрдого «мы друзья, Клинт» прошла словно целая вечность, вот только… она не верила себе тогда и всё ещё не может, не понимает, как можно поверить… Он рассеяно крутит чашку с кофе и кивает на реплики Тони и замечания Ванды. Профессионализм, выдержка — не подкопаться. — Наташа, ты с Бартоном, как всегда, — Капитан выбирает проверенные схемы, и его можно понять: это не та миссия, где стоит экспериментировать. — Обеспечите нам поддержку в воздухе, из джета. Она кивает. А Клинт внезапно смотрит ей прямо в глаза. Наташа цепенеет под тяжестью его взгляда, под мукой, что давит ему на плечи, и, кажется, что даже сделать вдох для него — подвиг. Что с тобой такое? Он молчит. Ему не нужно ничего говорить, чтобы она услышала ответ. Не спрашивай, Нат. Ни к чему. Стив на сей раз укладывается в двадцать минут, и у них есть от силы полчаса — задание не терпит отлагательства. Поговорить с Клинтом не удаётся: Ванда и Сэм уводят его куда-то. Наташа ненавидит себя за облегчение, которое она ощущает всего на секунду. В конце концов, их последняя попытка расставить всё по своим местам закончилась разверзнувшейся бездной и недосказанностью, что горчила на языке, несмотря на то, что они оба были предельно честны.

***

Миссия (как и всегда) идёт не по плану. Наверное, думает Наташа, если хоть раз им всем удастся провести операцию без единой заминки, наступит апокалипсис, и их всех затянет адское пекло похлеще всего того, что уже приключалось с ними. Клинт реагирует молниеносно: выпускает стрелы одну за другой, а она пытается держать джет под контролем. Настолько сосредоточена на этом, что не замечает шум позади. Он шепчет — должно быть, куда громче, но она слышит всё рассеянно и будто с помехами… — Нат, ты только держись… Всё хорошо. Он рядом. Он не даст им погибнуть. Клинт просит быть осторожнее, он смотрит совершенно разбито, и прежде чем Наташа отключается, она видит, как в его глазах зажигается ярость. Ты рядом...

***

— Мисс Романофф, вы наконец очнулись, — чей-то голос так близко. В голове — мутно и пусто, в голове — неимоверный бардак, и ни единой связной мысли. Сколько же она здесь провалялась? — Мэнди, оставьте нас, — просит Клинт и тут же подходит к ней. Садится на край койки. — Доктор рекомендовал вам отлежаться ещё день. Выздоравливайте, — чеканит девчонка с дежурной улыбкой. Выполняет его просьбу и уходит, тихонько прикрыв дверь за собой. — Что случилось? — она всё же находит в себе силы спросить. — Я пропустил хвост за нами, и тебя зацепило. — Я не спрашивала тебя, за что ты винишь себя, Клинт, — замечает она мягко. — Что случилось? — Из-за моей невнимательности, — настаивает он, — у тебя четыре пулевых и сильный ожог. Для твоего метаболизма не смертельно, но этого хватило для шока и потери сознания. Клинт вздыхает и касается её руки еле-еле. — Не надо… — хрипит задушено, но руку не убирает. Она хочет сказать, как скучала. Как ей его не хватало. Прикосновений, объятий, его понимания с полуслова, его тёплого нежного взгляда. Она хочет сказать, что сходила с ума каждый день, каждый грёбаный час, каждую минуту из тысяч в этом проклятом месяце, каждую секунду, когда позволяла себе поверить, что сможет. Без него сможет. — Я никогда не смогу переступить и забыть. Признание даётся мучительно трудно. Признание тенью ложится на их сплетённые пальцы, будто порицанием, напоминанием, что так не должно быть, что всё это неправильно. Признание вытаскивает её самую постыдную, самую лелеемую слабость — чувства, что ни на миг не угасли, не затихли. Клинт шипит сквозь стиснутые зубы и тут же меняется в лице — так, что ей становится страшно. Точно поезд едет на неё, летит на полной скорости, а она не может пошевелиться. — Я люблю тебя, Нат. Наташа смаргивает предательские слёзы и заставляет себя произнести: — Пожалуйста, Клинт… Он качает головой. — Не проси. Мы ведь оба знаем: попытки бежать — иллюзия. Когда друг у друга — под кожей, у сердца, и это больше чем желание, похоть. Это необходимость, это предназначение, как бы ни упрямились оба. Наташа плюёт на всё. Она просто-напросто устала бороться. — Останься, Клинт. — Я никуда не уйду. Никогда.

***

— Не пьянеешь, да, Нат? — спрашивает он вполне серьёзно. Наташа знает: в этом вопросе куда больше скрытого смысла, чем может показаться на первый взгляд. Наташа знает: они думают сейчас об одном. Как в той клятой квартирке алкоголь ударил мгновенно, и она сорвалась, она слетела с катушек, она не стала себя останавливать, отпираться. Она поднимает взгляд на него, отвлекаясь от выпивки, и тонет. Клинт смотрит на неё, как тогда. А желание закручивается внизу живота горячей спиралью, и тормоза отказывают, и её вот-вот унесёт. — Не смотри так… — Почему? — Потому что я слишком привыкла ненавидеть себя за то, что хочу. За то, что никогда не будет моим. Всего через секунду он нависает над ней, и они преступно близко друг к другу. Её сердце стучит, как безумное. Или это его? Дыхание сбивается к чёрту, когда его запах — везде, он проникает в лёгкие, он заполняет её всю без остатка. — И чего же ты хочешь? Хочу, чтобы ты ушёл. Чтобы прекратил. Чтобы оставил всё это. Ложь. Наташа больно сжимает его запястье и выдыхает: — Тебя. Клинт рычит. Между ними ни миллиметра. Его запах — подкожно, прямо в кровь, как чистейшая дурь. Она ненавидит. Себя или суку-судьбу — не столь важно. Она чувствует себя ненормально живой. Она... любит?