Маяк

«Почему мы не помним?» Её обречённый вопрос крутится в голове, пока Стив объясняет, что они не могут дать ответ, что случилось и как устранить побочный эффект. Клинт смотрит на него, и он кажется ему незнакомым. Они ведь, по словам Стива, работают вместе не первый год. Так странно. После неожиданных последствий газовой атаки на одной из миссий пришлось всех запоминать заново. Стив — Капитан Америка — лидер. Тони — саркастичный миллиардер в очках, тот, кто Стиву постоянно перечит и наступает на пятки. Ванда — девушка-мутант с неимоверно грустными глазами. Брюс — гениальный учёный с проблемами самоконтроля. Локи — величавый мужчина, говорящий загадками и получающий истинное наслаждение оттого, что дурачит и обманывает всех вокруг. Тор — брат Локи, вечно хмурый и рычащий на каждую его выходку, в буквальном смысле мечущий молнии и вызывающий грозу. Всех пришлось запоминать заново, кроме... — Наташа, ты в порядке? Она качает головой и массирует виски — её всё это безмерно выводит, Клинт знает. Белый локон выбивается из пучка — раньше её волосы были медные, огненные, точно живое, уничтожающее всё на своём пути пламя. Мягкие — и на пальцах до сих пор фантомный след. Сумасшествие. Почему из всех память сохранила только её? — Я так понимаю, никто не сможет нам помочь, — отрезает она. Мёртвая тишина — как самый красноречивый ответ. Локи фыркает, а Тор едва не пыхтит от раздражения. Клинт не выдерживает. — Есть идеи, боги Асгарда? Локи испепеляет его взглядом с чудовищным самодовольством. — Ничего не делается просто так, смертный. Всему есть причина. Тор закатывает глаза, а Клинт ощущает, как усталость от этого бесполезного разговора накатывает, пробегается волной по позвоночнику. — Довольно. Оставьте нас. Команда молчит, играет в гляделки друг с другом. В нём закипает гнев. — Клинт. — Наташа касается его локтя мягко, тут же успокаивая, приводя в чувство. — Выметайтесь отсюда, — шипит он. И даже несмотря на то, что хозяйка квартиры — Нат, никто не спорит. Наверное, потому что раньше он не злился так сильно.

***

Они остаются одни. Наташа молчит. Удивительно, но она не говорит ни слова. Лишь смотрит в окно, и меж бровей пролегла морщинка — она задумалась, или же что-то её расстроило. Она теребит воротничок клетчатой рубашки, оборачивается к нему, смотрит, вплавляется, впаивается яркими, почти бездонными в полумраке глазами. Клинт пытается сглотнуть слюну — в горле сухо, в горле будто наждачкой прошлись, и вдохи сейчас даются ему особенно трудно. — Клинт… — выдыхает она и прикрывает глаза. Ведёт рукой по шее, у клятого воротника, который её душит — он видит, что ей неуютно, что ей хочется, ей тоже хочется свободно вздохнуть. Хватануть воздух жадно, утолить потребность в кислороде и почувствовать, как по венам струится жизнь, как кровь бежит по жилам. Его собственная — вскипает. Она выжигает что-то внутри, практически разъедает оболочку сосудов, она бесконтрольно течёт лавой лишь оттого, что Наташа задыхается прямо сейчас. Клинт — рядом через секунду. Шаг — и он уже дышит с ней в унисон, он совпадает в грёбаном ритме, признавая, как упоительно сладко — чувствовать её настолько ярко, почти ослепительно, ирреально. Он сжимает пальцами её руку, и ткань рубашки немножко колется, а её пальцы холодные, они ледяные. Губами — к ним. Он говорит себе: это просто чтобы согреть, это чтобы Наташа не мёрзла. Он повторяет себе, что это в норме вещей, и не верит. Не верит совсем. Потому что так ощущается исступление. Та самая тяга и необходимость, от которой уже не спастись. И слабость, что разжижает мозг, не оставляя ничего, кроме… нужна, ты так мне нужна, сейчас, завтра и все последующие дни, что нам выпадут вместе. Она смотрит на него, не обращая внимания на локон, лезущий в глаза. Смотрит с упрямством, всё пытается что-то разглядеть, заглянуть в душу, во все её потаённые уголки. Она просто, чёрт побери, смотрит, а он прощается с прежним собой. С тем Клинтом, который всегда держал ситуацию под контролем, который мог обуздать пыл, совладать с желаниями, отодвинуть их на задний план. — Что ты?.. — Мы помним лишь друг друга, и это кажется мне правильным, Нат, — шепчет, убирая непослушную прядку, и так страшится услышать отказ. Наташа судорожно вздыхает — соглашается, мирится с неотвратимым. — Наташа, — просит её, не ведая, не понимая. Повторяет имя, словно мантру, словно молитву, взывая о спасении. — Позволь мне запомнить нас такими. Где-то там, в Нью-Йорке, Бостоне, других городах или даже вселенных — Тор говорил, Земля не одна, есть ещё — вовсю непорядки, разворачиваются бунты, война, где-то там они чертовски необходимы, спасители мира, те, кто несёт свет и надежду, те, кто способен всё же что-то исправить, пусть и не в столь глобальных масштабах. Где-то там в них нуждаются, но ему наплевать, боже, как же плевать… Наташа не разрывает зрительного контакта. Ведёт ладонью нежно по его щеке, касается неуверенно, порхает пальцами по лицу, позволяя себе поверить — это реально, это всё происходит с ними. Неужели боится? Или думает, что он оттолкнёт? — Я с тобой, только с тобой, слышишь? — произносит с улыбкой. — Это не сон, милая. Она вздрагивает. Он знает: никогда не звал её так, даже если хотелось, даже если потребность деть куда-то эту нежность, что затопила, что забила его под завязку, шкалила. — Я должна испытывать вину за то, что забыла друзей, за то, что вылетело всё из головы, но там спасительно пусто, — тараторит сбивчиво она. — А мне спокойно, мне до одурения спокойно. С тобой. И голоса… они заткнулись, понимаешь? Клинт притягивает её к себе и целует. Понимаю, Наташа. Они молчат, они заглохли и не высовываются, не сверлят подкорку, позволяя… разрешая, должно быть, то, что запрещали себе мы с тобой, оба... Наташа хрипит что-то в поцелуй, не отстраняясь ни на миг. Льнёт ближе, руками обвивает его шею и трётся, прижимается, не оставляя меж ними барьеров, стирая всё незначительное, пустое… Изумительная. Нереальная. Восхитительная. Клинт пленён, Клинт в её власти и совсем не хочет это менять. Она вдруг давит на грудь, отталкивая. Клинт моргает, а после видит что-то в её глазах — то, что распознал в первый же день, когда не стал убивать, то, что сшибло с ног и привязало его к ней насовсем. Боль. Сильная, сокрушающая, боль, которой Чёрная Вдова, безжалостная шпионка, несущая смерть, пропитана насквозь. Нат... Его Нат... — Скажешь, что мы не должны? — Он не признал бы собственный голос сейчас, до того надломлено тот звучит. — Нет, Клинт, я… — Она расстёгивает рубашку и скидывает её дрожащими руками. — Я хотела так долго, что, кажется, просто рехнусь… Рывком — на себя, целовать её — яростно, мокро, глубоко, выпивая стоны и хрипы, от которых по коже мурашки врассыпную, ведь, кажется, ничего идеальнее он просто не слышал. Ни разу за всё то время, что живёт на этой земле. Она гнётся и снимает с него и с себя нетерпеливо одежду. В её глазах — настоящий пожар, в них приближающаяся катастрофа, погибель. Клинт радостно принимает надвигающуюся беду. Он давным-давно сдался ей. Насовсем. Не оставив себе и крошечного шанса вернуться, сжёг мосты, примирился. И сейчас он счастлив. Счастлив, как никогда прежде. — Ну же, давай… — она шепчет на ухо, замирая. Так нежно и тихо, на грани, шелестом в ночной тиши. Он смотрит на неё в свете луны, и она представляется ему совершенной. Наклоняется к груди, ласкает, не понимая, как можно было ждать так долго? Потому что она — это всё, чего он когда-либо искал и желал. Её сдавленный всхлип прошибает разрядом. Он в ней, он припаян, и ближе теперь попросту невозможно. Господи… Толчок — резче, чем хотел, и контролировать себя не выходит. У него срывает предохранители, отказывают тормоза, у него капитальный сбой в системе — от неё, от того, как она цепляется за его плечи, от того, что она ему доверяет. И что-то меняется, что-то переворачивается внутри, выламывает рёбра наружу, когда она подаётся ему навстречу. — Господи, — хрипит он, сминая её рот губами. Не целует — делится воздухом, отдаёт всё, что может. Возьми, забери, я и так твой, я твой, Наташа, я твой уже столько лет… Клинт слушает, как она стонет, как тянет одну-единственную гласную в имени, и думает, что мир может стать сущим пеклом, мир может выгореть дотла, и даже если разверзнется адская бездна, он не сможет от неё отказаться. Наташа дрожит. Она замирает. — Ты так близко… Моя девочка… Всполох в зелёных глазах — будто не верит. Клинт улыбается ей. — Моя, ещё скажи, что ты не согласна. Моя, всегда будешь моей… — Я твоя, — шепчет, ломая последние преграды. Наташа позволяет удовольствию накрыть её с головой. У Клинта ни мысли, блаженная пустота, и он кончает, сжимая её руку крепче. Она в нём давно и прочно, она стала всем, и он забыл, что когда-то было иначе. Он знает: не станет больше жить, как прежде. Он её не отпустит.

***

Наташа сидит на кровати, улыбаясь лучам солнца, проникающим сквозь шторы. Клинт ведёт ладонью по её спине, считает родинки на лопатках, и шрамы. Так много шрамов — как напоминание о том, что она в первую очередь солдат... Пальцами оглаживает контуры одного из них — похоже на затянувшуюся рану от огнестрельного. Шрамы не портят её. Они делают её ещё совершеннее. — Тебе мало? — спрашивает она со смешком. — Именно. Он подвигается к ней. Целует шею, губами — вниз по позвонкам. Мало, мне всегда будет мало тебя... Падает на простыни и её тянет за собой. Наташа заливисто хохочет. «Ничего не делается просто так, смертный», — слова бога обмана всплывают в сознании, и Клинт наконец понимает. Даже если весь мир был бы в руинах, он бы помнил её. Только её.