Маяк

Клинт выслеживает её уже несколько дней. Чёрная Вдова будто играет: позволяет ему сесть на хвост, а после с нереальной грациозностью ускользает от него, и ему кажется, что среди заснеженных елей в холодной и суровой России слышен её смех. Романова с ним играет. Она его дразнит, раз за разом доказывая своё превосходство. Он изобретает новый план в надежде, что это поможет, потому что он никак не может вернуться к Фьюри ни с чем. Ему нужно дать ей понять, что он не следит, что он сдался. Усыпить её бдительность не так-то просто, учитывая уровень её психологической подготовки. Клинт уверен, что ей достаточно будет малейшего прокола, чтобы исчезнуть, чтобы лишить его и без того мизерного шанса на успех. Это будто шахматная партия. Королева чёрных не намерена уступать. Белые не имеют права просчитаться. Его ход.

***

Клинт переворачивает стол в обшарпанной конспиративной квартире, не в силах справиться с гневом. Он её упустил. Снова. Романова была неуловима. Легко маневрировала, сбивая его, не давая сосредоточиться на цели — будто то, что на неё наставлена пушка, не имело для неё никакого значения. А должно было? Клинт знает: грани стираются, и страх притупляется со временем. И всё же... она его злила. Бесконтрольно, неистово. Сумасшедше. Поджигала ярость, точно порох, и исчезала, оставляя его доведённого до предела, до края, одного. Он даёт себе обещание, что следующая вылазка прервёт череду его неудач.

***

Неразборчивая речь русских, отвлёкшихся на посторонние звуки, расшатывает и без того взвинченные нервы. Всё нормально — они уходят в другое крыло. Он заставляет себя успокоиться. Вспоминает о цели. Потерять хладнокровие — значит снова дать ей уйти. Поддаться эмоциям — значит завалить миссию, позорно и с треском налажать. Он крадётся по коридорам, оглядываясь постоянно, — лишние свидетели ему не нужны. Жалеет, что с ним нет лука и стрел, пусть сейчас они были бы совершенно не к месту. Краем глаза цепляет копну медных локонов — едва ли это приятное совпадение. Подбирается ближе, продумывая, что делать дальше. Прячется в нише ровно за долю секунды до того, как Романова оборачивается. Сканирует помещение и, не обнаружив ничего подозрительного, продолжает идти. Ускоряет шаг. Выводит его в безлюдный коридор — Клинт рассеяно отмечает отсутствие камер. Он давит рык, зарождающийся в груди, — она нарочно. Она не могла не почувствовать слежки. Завела его сюда, где шум не привлечёт внимания — попросту некого привлекать. Специально всё просчитала. Теперь он в полной мере осознаёт, что имел в виду Фьюри, когда приказал её убрать. Она опасна, а он так глупо попался. Как мальчишка, впервые отправившийся на задание. Проклятье. У него всего несколько секунд, чтобы придумать план, как отвертеться, как выпутаться из этого дерьма. И он их тратит беспечно, потому что в голове ни единой идеи, ни малюсенькой зацепки, ни того самого озарения, которое обычно настигало его в трудные моменты, когда припекало и казалось, что дальше — ничего. Дальше — тупик. Теперь в самом деле конец. Потому что ей достаточно этого, чтобы со всего размаху толкнуть его в грудь. Повалить на пол. У неё нет огнестрельного или даже холодного оружия, отстранённо заключает он, когда отражает её сильные удары один за другим. Едва не выворачивает ей запястье и бьёт в ответ. Адреналин кипятит кровь, он заставляет сердце забиться быстро-быстро, и от этого гула ему становится дурно. Она технична. Профессиональна. Чувствует инстинктивно, когда увернуться, когда избежать атаки, а когда, напротив, ринуться в бой. Отталкивает его, и этой заминки хватает, чтобы он достал пистолет. Романова понимает ошибку. Она бросает на него взгляд, донельзя понимающий и чуточку обречённый. Это была честная схватка, но сейчас их силы не равны. У него неоспоримое преимущество, которым грех не воспользоваться. Но он медлит. Он, чёрт побери, медлит. — Бросьте, агент Бартон, — произносит тихо она, — нам обоим известно, зачем вы здесь. Было бы странно не догадаться — после грёбаной гонки, изрядно их утомившей. После игры в прятки, в которой она лидировала до последнего, не желая сдавать позиции. — И зачем же, Наташа? Он пробует, как звучит её имя, так бесхитростно слетающее с его губ, и едва не задыхается. Она не ожидает тоже: судорожный вздох и что-то такое в ярко-зелёных глазах, то, что не отпускает, притягивает к себе, пришивает грубыми стежками. — Чтобы убить меня, разумеется. Она не убегает, не пытается даже — бесполезно: она на мушке, ему и нужно лишь выстрелить, возможно, не единожды, но он в куда более выгодном положении. Осталось решиться. Нажать на спусковой крючок и покончить с этим. Осознание обрушивается на него, словно лавина: он не сможет. Он не убьёт. Наташа продолжает смотреть на него, пытается просканировать его намерения, просчитать риски и шансы сейчас, когда он колеблется, когда уничтожает на корню благоприятную вероятность взять ситуацию под контроль и записать ещё одно задание в список успешных, не провалившихся. Не смотри. Не смотри на меня. Умоляю. Она не представляет даже, что всё катится под откос, и больше не будет прежним. Это катастрофа, это ад, на который он обречёт их обоих. Одним выбором поставит на карту всё, что у него есть. — Я не стану... — Голос подводит, он срывается, а в груди — землетрясение, там авария, там его личный Армагеддон, его хаос, его погибель. Лишь от того, как она смотрит. На него. — Я не буду этого делать. Не отпускает. Держит его на привязи, не сводя глаз. Он благодарит небеса за то, что его руки не дрожат, несмотря ни на что. Он сам — весь, каждой клеткой и жилой, сдаётся дрожи. (Сдаётся ей). Заходится в агонии. Теряет себя, проваливаясь в неё без остатка. Летит в бездну, на дно, прощается с надеждой вернуть всё на круги своя. Прощается с собой прежним. Она не бежит. Он не стреляет. И так быть не должно. — Что же теперь делать? Если бы он только знал. Не смотри. Я прошу тебя. Сжалься. Наташа отводит взгляд наконец, внимая невысказанной просьбе. Проявляет к нему милосердие. Подписывается под приговором. Убивает их обоих.