За гранью

После, пожалуй, одного из самых разочаровывающих пробуждений за всю жизнь, Чонгук закрывает лицо подушкой, с силой прижимая ее руками, и кричит изо всех сил. Парню кажется, что сейчас у него внутри взрывается каждый орган, сосуд и клетка. Ровно настолько обострились его чувства. Немного отдышавшись и убедив себя, что Земля продолжает крутиться несмотря ни на что, он встает, неряшливо натягивает школьную форму и плетется к двери. Открыть ее получается только с неимоверным трудом, и только высунув голову в дверной проем, парень понимает в чем причина: прислонившись спиной к его двери, спит какой-то мужчина, лицо которого настолько опухло и покраснело от алкоголя, что Чон едва ли видит в нем человека. Похрен. Парень бьет в дверь ногой, заставляя заснувшего упасть на пол, и выходит. Израненная кожа Чонгука все еще помнит то тепло, приснившееся ему, и это чувство захватывает его целиком, заставляя смотреть на реальность словно со стороны. В доме тихо, и парень надеется, что это то самое утро, когда он сможет выпить хотя бы чашку исцеляющего кофе. Наивно думает, что кофеин и пара аспиринов прогонит навязчивые мысли о влюбленном в него и мертвом Чимине, о его прикосновении и чертовой улыбке, которая словно обещает ему, что все будет хорошо. Чонгук насыпает кофе в чашку прямо из пакета и, не найдя чайника, разбавляет его горячей водой из крана. В задумчивости он подносит чашку к губам, но холодная костлявая рука останавливает его. В глазах матери неизменно пляшут искры безумия, опьянения и злости. Сейчас и только сейчас до Чона доходит, с чем можно сравнить чувства, проснувшиеся в нем из-за сна о парне в белой пижаме. У него начинается жесткая ломка. Парень много раз видел свою мать в таком состоянии. Тогда женщина ненавидела всех, кто разделяет ее со столь желанной дозой, тогда она превращалась в животное, которое словно по запаху старалось найти хотя бы остатки порошка в квартире, которое готово было пойти буквально на все, чтобы ощутить снова чувство эйфории. Чонгуку стало страшно, что его может ожидать то же. Парень уже рефлекторно выпутывается из хватки цепких пальцев и, бросив под ноги кружку с так и не тронутой бурдой, которую кофе назвать никак нельзя, спешит к двери. В школе все стали спокойнее: уже не толпятся у шкафчика Чимина, уже меньше говорят о нем и стараются вернуться к привычной жизни. У Чонгука же все ровно наоборот – в его мысли только сейчас начинает проникать Пак и, кажется, это серьезно и надолго. На переменах Чонгук не отпускает своей руки, словно стараясь нащупать на ней какой-то след от прикосновений парня, на уроках же целенаправленно старается заснуть, чтобы вновь увидеть его. С каждым уроком Чон становится все более и более раздраженным: заснуть никак не получается, а мысли о парне никак не уходят из головы. Он бесконечно пытается представить Чимина, прогуливающегося по школьному коридору и в то же время старается принять, что ему никогда не увидеть этого воочию. Он злится на Чимина за то, что тот дал ему почувствовать спокойствие и заботу, а потом исчез, оставив одного. «Почему ты поступил так со мной?...», - думает про себя Чонгук на уроке химии, а потом поднимает руку и просится выйти. Ему нужно больше воздуха, нужна тишина. Парень спешит к мужскому туалету с желанием умыть лицо и волосы холодной водой, но резко останавливается. Слева на него смотрит фотография Чимина с посмертного алтаря, и Чонгуку становится не по себе. Он хочет разгромить его, хочет разорвать все записки, разбить вазы с цветами, порвать фотографию улыбающегося парня за то, что тот не рядом. Обвинять в чем-то подобном умершего странно и в корне неверно, но Чонгук правда не может справиться с теми чувствами, что словно пот сквозь кожу проступают. Он решительно подходит к алтарю и встает на одно колено, вглядываясь в карие, еще с живым мальчишеским блеском глаза. В них столько жизнелюбия, искренности и беззаботного счастья, что брюнету не удается сдержать скупую улыбку. - Прости, что разозлился, - зачем-то извиняется перед фотографией парень и, взяв в руку потухшую свечу, поджигает ее от соседней, - Это был просто сон, а я во всем тебя обвиняю… Правда, прости… Чонгук уходит и дожидается окончания урока в туалете. Он даже выкуривает сигарету, найденную за сливным бочком, и безостановочно думает, вспоминает, пытается собрать по крупицам все, что знал, слышал и помнил о Чимине. Он вспоминает день признания и удивляется тому, что запомнил даже пластырь на пальце Чимина, даже цвет шнурков на его кроссовках, он вспоминает, что видел Пака на ежегодном фестивале, как-то раз заметил его затылок в очереди в столовую и теперь поражается шуткам своей памяти, мол, какого хера ты только сейчас мне это выдаешь. К счастью, когда Чон вернулся в класс, там уже никого не было. Завтра выходные, и никто, даже учителя, не желают оставаться в школьных стенах ни единой лишней секунды. Жаль Чонгуку этого не понять. В любом случае для парня пустая школа – отличное место для того, чтобы убить несколько часов до того времени, пока охранник пинками не заставит его идти домой. Парень неторопливо вышагивает по коридорам, барабанит пальцами по металлическим шкафчикам, заглядывает в кабинеты, но заходит только в один и даже не свой. Чонгук нагло перебирает учительские записи и внимательно разглядывает лист с рассадкой учеников. Взгляд быстро цепляется за фамилию Пак, и вот брюнет уже дрожащими ногами перебирает между рядов парт. Нерешительно он садится за парту, где еще недавно сидел Чимин, и внимательно обводит взглядом кабинет, странно наслаждаясь тем, что сейчас он видит то, что когда-то видела его панацея из сна. Он улыбается, хоть и находит в себе храбрость признаться, что ему скорее расплакаться хочется. Еще через пару минут его взгляд опускается на поверхность парты. Сердце Чонгука останавливается, а по щеке все же скатывается слеза, когда он видит свое имя, неровно выцарапанное в нижнем правом углу столешницы. Чонгук плачет и смеется. Парень лезет в свой рюкзак и канцелярский нож, начиная выцарапывать «Чимин» рядом со своим именем. - Так лучше… - тихо произносит Чон, сдувая деревянную пыль со стола.