Давай закончим это вместе?

      До дома уж больно далеко, такую дальнюю и тяжелую дорогу Пташка был не в состоянии выдержать. По правде говоря, сейчас этот немалоизвестный бедолага вообще был мало чего способен выдержать, не говоря уже о долгих перелётах, поездках и даже пеших прогулках. Мирон, материализовавшийся подле него не так давно, хоть и обмолвился о своем скорейшем уходе, всё же остался с ним бессрочно. Дела подождут, а вот старый друг, товарищ и коллега по общему делу может и не дожить до их следующей встречи. И пусть розовласому явно не прельщало внимание со стороны раздражавшей персоны, не перестающей болтать попусту, ничего поделать с этим он не мог. Нэйтон слаб, с горем пополам добрёл до этой треклятой квартиры. Не ждал он ни помощи чьей, ни решения его проблем и забот. Хотелось спокойствия. Спокойствия и кое-чего ещё, о чем вслух говорить было стыдно. Таких извращенных слов из его уст не слышал никто, не доводилось видеть пернатого в мольбах о том, что ему так необходимо в данную минуту. Чего там… что ему было необходимо всегда, на протяжение всей его жизни. — Ну? Чего тебе… че тебе надо от меня? — морщась от новой волны боли, накатившей после неловких шагов вдоль коридора, спрашивал пернатый. — Вот как? Чего мне надо от ТЕБЯ? Может, тебе напомнить, что ты в моем доме, Нэй? И это мне нужно задавать этот вопрос, не тебе. Закрой рот, силы сэкономишь. — парень подхватил своего нерасторопного товарища под руку, волоча в гостевую комнату. Там ему должно быть комфортнее. Неоднозначные взаимоотношения.       Тот ничего не ответил. Хотел было промямлить что-то, хоть пискнуть какое-то язвительное словцо, увы, не вышло. Сил и без того было мало, чтобы банально стоять на ногах, что говорить о каких-то ресурсах на ссоры и препирательства. Смотреть было больно на Лонга, а осознавать кем он стал — больнее стократ. Мерзкая липкая обида за бессмысленно потраченное время и силы, потраченные на вытягивание Лонга в белый свет.

Мирон:

Я протянул тебе руку, когда была нужда. Я столько в тебя вложил… и что получил взамен? Ничего. Гх-х. Господи. И несмотря на весь трешак ты всё ещё жив-здоров, ещё и вечно умудряешься выкарабкаться.

— Чёрт с тобой. Оставайся. У меня дела. Через пару дней вернусь. Слышал меня? — парень схватил копну волос и потянул Лонга за затылок, в какой-то мере жестко и грубо, чтобы растормошить его и обратить внимание на себя. — В глаза смотри. — говорит медленно, протяжно, почти по слогам, чтобы даже в таком состоянии, около бессознательном, он понял, что ему пытаются донести. — Я вернусь сюда. Стяну шмотки, пойду в душ. Выйду оттуда с голой, сука, жопой, потягивая бутылочку прохладного пивка и буду наслаждаться уединением от ебанутой семейки… и твоего слюнявого ебальника посреди моей гостиной я не увижу. Понял? — кулак сжался сильнее, подтягивая пернатую башку лицом к лицу со своей. — Oder verstehst du mich verdammt noch mal nicht?! — Хпф-у. — смачный плевок. — Закрой… ебальник. Я уйду. Хоть щ-щ-щас. — Пф-ф…ха-ха. Ну да, да, конечно. Привет от сестрички, кстати. Племяш чудесный. — и нет, вопреки хлынувшей по вене ярости, Янис не отшвырнул его, а аккуратно отпустил патлы, после чего помог усесться на диване поудобнее. Пернатый, скуля от боли, сквозь зубы бросил что-то невнятное. Мирон пару минут стоял в стороне и рассматривал Пернатого. Вроде держится. Пока что. Да, с горем пополам, но всё же.       Взгляд Мирона на пару секунд задержался на лице вырубившегося Нэйтона. Что-то дрогнуло в его глазах — может быть, память о том, каким он был раньше. Но он тут же отвернулся, пряча руки в карманы. — Приведи себя в порядок, — бросил фразу уже стоя в дверях. — Ты выглядишь как дерьмо. — знал, что его уже не услышат.       Уже полюбившаяся всем кухня. Синеглазый, металлист и их добрый блондинистый дружок, сидящие за круглым столиком, попивая на удивление самый обычный кофе вместо чего потяжелее с нехилым градусом, обсуждают нынешнее положение дел, пока маменька одного из троицы крутится юлой у плиты. Женщина хотела порадовать ребят чем-нибудь вкусным, старалась над сытным мясным блюдом со всем усердием и витала где-то в своих мыслях. Обрывки разговора юношей, которые долетали до ушей сквозь шум кухонной вытяжки, давали понять, что каждый в их небольшой компании уже до невозможного истощен. Их темп жизни потребляет много сил, желания жить как сейчас всё меньше и меньше. Лучший друг, что был единственной надеждой на светлое будущее в силу своих особенностей характера, уже давно стал… призраком. То он есть, то его нет. То ты узнаешь этого человека, словно он вернулся на три года назад и всё тот же отзывчивый, добрейшей души человек. И тут же не понимаешь, а была ли эта доброта и честная натура его истинной личиной, или же всё являлось лишь оболочкой, маской, которую ему пришлось нацепить из-за временных жизненных трудностей? Один и тот же человек, а каждый раз такой разный… каждую встречу ощущается как незнакомец, всё больше и больше подтверждая теорию о маскинге в поведении.

Ларри:

Я устал. Сука, как же я устал. Как последняя тварь. Я заебался постоянно разгадывать ребусы, заебался пытаться узнать в Нэйтоне того самого «Пташку», которого ценил и уважал. Братишка… сколько ж можно? Когда всё это закончится? Каждый ебучий день не имеешь ни малейшего понятия, жив ты на самом деле или нет. Разобрался ли ты с Янгом, как обещал… или это разруливать другим? Где ты, как ты? Да как же настопиздело за тобой носиться, спрашивать что да как, пытаться помочь… Сколько можно…? И ведь не сбежишь никуда… Хуй пойми откуда, но это чмо везде тебя находит. Не уедешь, не улетишь… доберётся и устроит очередное представление. Да ссал я на всё с высокой колокольни… с какого бы это хуя я вообще ОБЯЗАН, блять, разбираться со всем, что не касается меня напрямую? А, ну да… обязан. Меня ведь ВСЁ, сука, теперь касается.

— Не грузись, братишка. Нормально всё будет. — Банни прервал молчаливый мозговой штурм Патлатого внезапной репликой, будто догадался, о чем размышляет его товарищ. Хлопнул того по плечу, потряс немного и по-доброму улыбнулся. В своём стиле. Чистая, искренняя улыбочка, её совсем немного заметно, но даже этого «немного» достаточно, чтобы немного разрядить обстановку. — Да нормально. — отмахнулся и глянул на мать. Вздохнул. — Ма… ты бы отдыхать уже шла. Время позднее. А то мы сидим тут, три лба здоровых. — Старшая из Джонсонов лишь усмехнулась, не прерывая свою готовку. — Эх… ну конечно. Кто меня послушает.       Та приобняла сына за шею, уткнулась носом в затылок, тихонько хохоча. Мол, ворчливая копия отца всё больше на него похожа. Лиза тоже была лучиком света этого вечера. Затем потрепала по голове Фишера и хлопнула по плечу Пшеничку. Расставила на столе поздний ужин. И только когда он был съеден, а чашки опустели, Лиза наконец позволила себе сесть за стол. Она посмотрела на троих парней — таких разных, но таких родных — и на миг ей показалось, что всё не так уж плохо. Её мальчик был жив. Сал рядом с ним. И даже Банни улыбался по-настоящему. Она не стала говорить этого вслух. Просто улыбнулась в чашку с чаем.       Почему встреча организована в укромном уголке джонсоновской матери? Здесь спокойно. Мама — единственная, кто мог дать хотя бы толику мнимого ощущения безопасности и комфорта, коих не было абсолютно нигде. Тяжело жить на вечных нервах, в бесконечных переживаниях за жизнь близких и проблемах, маячащих под окном. Ужасно тяжело.       Разъехались. Блондин умчал к возлюбленной, всей душой желая обнять, поцеловать и хотя бы на ночь забыться, окунуться в безмятежность. Просто не думать. Синевласка с Каштанкой не отставали от этой парочки: решили остаться в гостях у мамы, вспомнить школьные годы и ненадолго расслабиться. Эта ночь была отдушиной для многих.       Вот бы так было всегда. Обычная, размеренная жизнь. Не нужно рвать ни жопу, ни душу, когда пытаешься успеть везде и всё: кого-то спасти; кому-то помочь; заняться любимым делом; побыть с любимым человеком. Когда из всех глобальных дел, что нужно было сделать, у тебя вырисовывается только побегать по баскетбольному полю да скататься вместе с Фишером поковыряться в машинах у ребят в мастерской. Такая жизнь была бы… Раем. Синевласый разглядывает лицо Джонсона, уставившегося полупустым взглядом в потолок с безмятежной, почти незаметной улыбкой. В груди, где-то под ребрами прямо посередине, стало так тепло. Непривычно. Как когда-то давно.       Они перебрались в комнату Ларри — его старую, ещё подростковую берлогу, где стены помнили их первые разговоры по рации, первые признания, первый поцелуи. Здесь всё было по-прежнему: те же постеры, тот же старый магнитофон, тот же запах — смесь краски, табака и чего-то неуловимо, того самого секретного ингредиента в стиле Ларри.       Каштанка рухнул на кровать, раскинув руки в стороны, и уставился в потолок. Сал пристроился рядом, положив голову ему на грудь, и прикрыл глаза. Тихо. Никакой музыки, никаких голосов снаружи. Только их дыхание и размеренное тиканье настенных часов, висящих рядом со старыми холстами. — Я знаю, что это глупо… — тихо сказал темноволосый, поглаживая Сала по ладони. — Но мне кажется… если я… в общем, если я закрою глаза — всё исчезнет. И ты, и этот вечер, и это чувство спокойствия. Чувство, что я наконец могу дышать и не бояться, что меня услышат, заметят, спалят… а потом я снова вынужден от кого-то убегать. Я-я… я не хочу просыпаться.       Сал приподнял голову, посмотрел на него. В полумраке его глаза казались почти чёрными, но в них горел тот самый тёплый свет, который Сал видел только тогда, когда они оставались вдвоём. Робко улыбнулся, словно сомневаясь, стоит ли позволять улыбке промелькнуть на лице. — Тогда не закрывай. — Сал усмехнулся, коснулся пальцами его подбородка. Чуть приблизился к лицу Джонсона. — Смотри на меня. Я никуда не денусь.       Ларри перевёл взгляд на Мальвину. В груди снова поселилось тепло — то самое, которое он так редко чувствовал в последнее время. Он притянул парнишу поближе, уткнулся носом в синие волосы, вдохнул знакомый запах. Спокойно. Нежно. И снова тепло. — Знаешь — голос звучал совсем тихо, почти как шепот. — Мне иногда кажется, что если бы не ты… я бы уже давно сломался. Окончательно. — Да брось. Ты сильный. Сильнее, чем тебе кажется. Веришь мне? — Сал провёл пальцами по его щеке, очертил линию челюсти, остановился на губах. — Я всегда буду рядом. Даже если ты будешь делать глупости. Даже если будешь молчать и прятать всё в себе. Я всё равно буду. Слышишь?       Они замолчали. Ларри поймал его руку, переплёл их пальцы, прижал к своей груди. Слышно было, как бьётся сердце — ровно, спокойно, впервые за долгое время оно не пыталась прорваться сквозь грудную клетку, сломать ребра и выпрыгнуть наружу. — Я люблю тебя. — сказал Ларри. Просто. Без пафоса. Без драмы. — Знаешь это? — сказал и раскраснелся. Будто им снова шестнадцать и эта фраза звучит от темноволосого впервые. — Знаю. — в ответ Сал улыбнулся. В этой улыбке было всё — и усталость, и радость, и бесконечное доверие. Любовь. — Я тоже тебя люблю. — и снова сокращает дистанцию, аккуратно.       Поцелуй был лёгким, почти невесомым — не страстным, а скорее утверждающим. «Мы здесь. Мы вместе. Мы пока целы». Это было показателем бесконечного доверия и любви. Не минутного влечения и вожделения, а любви. Хрупкой, требующей внимания любви, над которой всё ещё необходимо работать. Вместе. — Спи давай. — Сал коснулся его лба своим, прикрыв глаза. — Я посторожу. — Не надо сторожить. — Ларри усмехнулся и вновь прижался к чужим губам. От них не хотелось отрываться. Страшно. Навязчивое «а вдруг» даже сейчас сидело в его голове. — Просто побудь рядом… — Я всегда рядом. — Сал устроился поудобнее, прижался щекой к его груди. — Всегда.       Ларри провёл рукой по его волосам, чувствуя, как дыхание Сала становится ровнее. Сам всё ещё не спал. В голове гудело — мысли, тревоги, вопросы. Но здесь, рядом с Салом, они звучали тише, на периферии. Словно этот маленький уголок мира защищал его от всего остального.       За подвальными стенами не было слышно ни гула ветра, ни лающей снаружи дворовой собаки. Ларри смотрел в потолок сквозь кромешную темноту и думал о том, как хрупко это всё — их спокойствие, их тепло, их «всё будет хорошо» и «я всегда буду рядом». Как легко оно может рассыпаться.

Ларри:

Не позволю. Ни за что не отдам тебя никому. Не дам никому тебя тронуть. Ты — всё, что у меня есть. И всё, что мне так было нужно. Я больше… ничего не хочу. Просто быть с тобой. Всегда.

      Кареглазый не заметил, как провалился в сон. Но даже во сне он держал Салли за руку, сжимая её так, будто боялся, что тот исчезнет, стоит ему открыть глаза. Тревога не отступала.