Безвыходная ситуация

Иван Брагинский всегда считал себя максимально неконфликтным человеком. Никакой веры в кармические законы в стиле «Как ты — так и к тебе» или прочую лабуду: ему просто никогда не нравились (да и теперь не нравятся) ссоры, ругань, тяжёлая атмосфера взаимной неприязни и прочие составляющие вражды. Он не видит в них смысла, чувствует себя погано, если они вдруг случаются и прочая, прочая, прочая. Но Гилберт Байльшмидт его бесит. Не как человек, не как сосед по комнате в общежитии, не как слишком близко находящийся альфа — как сексист и как просто конченный мудак, не способный вовремя заткнуться. Одни только приевшиеся ещё в первый день их знакомства «шуточки» про безмозглых омег и подстилок-бет чего стоят. Кто-то врезал Байльшмидту ещё даже до того, как он прицепился к кому-то из реально присутствовавших или к их родне (пусть даже и словесно, пусть даже и не зная точно всей правды, доверяясь лишь слухам). За последовавшую за этим драку Гилберту ничего не было (не считая разбитого носа), а вот его соперника в университете больше не видели. Нельзя просто взять и безнаказанно «жестоко избить» сынка высокопоставленного чиновника. Вот она, вся общественная неподкупность, наглядно. Так что, Гилберта Иван не переваривает ещё с первого дня на первом курсе. И многие на его месте отказались бы делить с ним комнату, придумав тысячу и один повод, настояв на своём, убедив администрацию университета, что иначе невозможно. Вот только врать парень не любит ещё больше, чем конфликтовать. Иначе возможно, верит он до последнего. Так ситуация и замирает в этой мёртвой точке накопления гнева и взаимной неприязни. Как бы ни бесил его Байльшмидт, выхода гневу нет — бюджетным местом Ваня дорожит, а потому сдерживается, лишь подзадоривая Гилберта своим молчанием. Не то чтобы соседство двух альф всегда неизбежно приводило к конфликтам или мордобою — вовсе нет: в цивилизованном обществе уже давно верх берут не инстинкты, требующие вести бой за территорию, а разум, чётко определяющий кто они, откуда и почему должны жить под одной крышей. Поэтому двух альф порой селят вместе. Это нормально. Но не в их случае. По имени его Гилберт не называет. Либо безличный окрик в стиле «Эй, ты!» с добавлением какого-либо нелестного эпитета (порой и далёкого от цензурной речи), либо «Эй, Брагинский!», что почему-то воспринимается в разы хуже. И вот звучит этот окрик, всего лишь его собственная фамилия — а злость уже закипает в крови. Такая непривычная реакция, появляющаяся, к счастью, пока только на одного человека. Иван всегда знает, что будет дальше. Фраза за фразой, провокация за провокацией. Пока один из них — единственно разумный? — не уйдёт из комнаты на несколько часов и не вернётся за пятнадцать минут до закрытия общежития. Своеобразный ритуал перед сном, пробежка как средство избавления от гнева. Пока сентябрь ещё тёплый — это нормально. Но с наступлением холодов этот ритуал чертовски надоедает. Как надоедают к тому моменту и вещи Гилберта, валяющиеся в художественном (нет) беспорядке всюду, даже на кровати самого Брагинского, неприкосновенном, казалось бы, месте. Комната общая. И пора бы это уже наконец понять. — Эй, ты охренел?! — Байльшмидт отставляет ноутбук и вскакивает на ноги, когда мусорный мешок в руках Ивана начинает пополняться его, гилбертовскими, вещами. А также банками из-под пива, журналами порнографического содержания и мелким разносортным мусором вроде обёрток и пачек от сигарет. Свинарник, а не комната. — Не будешь прибирать ты — буду прибирать я, — как можно спокойнее поясняет Иван, мысленно цепляясь за разговор с преподавателем по психологии. Профессор Яо предложил ему интересный эксперимент: попытаться с помощью непробиваемого дружелюбия сделать из их соперничества-вражды соперничество-дружбу. И если Иван справится, в конце года сам сможет выбрать вопросы для ответа на экзамене. Весьма неплохой мотиватор, следует заметить. Так что, никакой злости, нужно держать себя в руках. Цивилизованное общество. Терпение и терпимость. За драку выгонят, за убийство посадят. — Это частная собственность! — Гилберт зол. Он краснеет от гнева, а в глазах так и светится желание ударить. Всего одно неловкое слово — и всё, эксперимент провален. Один шаг назад — тоже провал. Безвыходная ситуация, путь один — идти на таран, сбивая байльшмидовскую наглость своей собственной, приправленной дружелюбной улыбкой. — Твоя «частная собственность» оккупировала территорию моей половины комнаты. Ни капли агрессии — она порождает ещё больший негатив. Спокойствие и терпение. Нельзя вываливать мусор из мешка на голову Гилберта, нельзя разбивать об неё бутылки. Цивилизованное общество. Вылетит. Посадят. — Это не повод вести себя как мудак! — Байльшмидт хватает его руку, впивается больно, наверняка до синяков, и Иван замирает, равнодушно глядя на лицо взбешённого соседа. Тот отчего-то кажется нелепо забавным в своём гневе. — Тебе для этого даже повод не нужен, — всё так же ровно отвечает Иван и улыбается. Нет, не насмешливо — примирительно, сбивая с толку готового к драке альфу. После чего вручает мешок опешившему Гилберту и, пока тот не пришёл в себя окончательно, отходит к выходу из комнаты. — В следующий раз всё отправится в урну без предупреждения. — Ублюдок, — тихо бурчит Байльшмидт, заглядывая внутрь и выискивая ещё нужные ему вещи. Что удивительно, совет преподавателя по психологии действует — конфликт ударяется о непробиваемую доброжелательность и гасится сам. Иван, удовлетворённый этим, уходит из комнаты до вечера. Не сбегает — нужно немного времени, чтобы прийти в себя самому и дождаться, пока агрессия Гилберта сойдёт на нет. Но то, что он смог преодолеть эту первую сложность, приятно греет изнутри и позволяет думать о дальнейшем соседстве уже в более положительном ключе. Вскоре после этого выясняется, что Гилберт, всё же, бесит его не всегда. Иногда (крайне редко) он бывает адекватным. Чётко понимающим, где и как накосячил, и что с этим можно сделать. Обычно, если ему самому это выгодно. Ещё реже он бывает вызывающим жалость. Друзей у него нет. Есть прилипалы (подпевалы, сателлиты, свита — названий много, но суть одна), смеющиеся над его недошутками, вторящие его словам, цепляющиеся к тем же, к кому цепляется он… И льющие на него самого по ведру отборных словесных помоев при любом удобном случае его отсутствия. Но совсем редко он бывает таким, как сейчас. — Температуру мерял? — спрашивает Иван с порога, не обременяя себя приветствием. Виделись уже. С утра, до пар, да и потом, в обед, когда он занёс больному соседу фруктов и проветрил комнату — не хватало ещё и самому заразиться от него. — Захрена? — хрипло отзывается Байльшмидт, весьма натурально изображая смертельно больного. Не знай Иван, что это обычная простуда, он, может, и поверил бы. Но сейчас, глядя на жалеющего себя любимого Гилберта, он не испытывает к нему ровным счётом никакого раздражения, да и никакого сострадания тоже не чувствует. Да, болеет, да, плохо ему. Но он всё же способен встать на ноги и сам о себе позаботиться. — Я и так знаю, что мой смертный час близок. Всё-таки, правильно Ольга, старшая сестра Ивана, говорила: мягкий ты, Ванюша, сердобольный. Вот и смотреть на все кривляния Гилберта он не может и, вздохнув, опускает ладонь ему на лоб. Чуть тёплый, прохладнее руки — температуры и правда нет. — Вставай, — говорит Иван и не даёт Байльшмидту укрыться с головой, удерживает одеяло. — Тебе надо поесть. Я куриный бульон сварил. Гилберт недоумённо смотрит на него и как будто даже на секунду становится нормальным, адекватным человеком, способным сказать «спасибо». На секунду. Он тут же исправляется, оставаясь верен себе, и насмешливо-хрипло тянет: — Ты ж моя хозяюшка! — в ответ на это Иван дёргает одеяло вверх, закрывая соседа целиком и не давая ему вырваться несколько секунд. За драку можно вылететь, а за убийство точно посадят. Но как же сильно искушение задушить этого придурка. — Эй! Я не говорил, что не буду! Иван отпускает и, как можно серьёзнее и суровее глядя в глаза Гилберту, чётко выделяя каждое слово, произносит: — Давай только сразу проясним кое-что: акция разовая. Я не собираюсь каждый день стоять у плиты из-за тебя, — он снова вздыхает и, отойдя, бормочет уже скорее для себя: — Это только потому, что ты болен. Гилберт, что неожиданно, никаких язвительных комментариев не вставляет. Идёт тихо, ест молча — небывалая покорность сбивает с толку. Ну ведь может же он быть нормальным! Неужели для этого ему надо болеть?.. На кухне нет никого кроме них. Соседние комнаты сейчас пустуют — студенты на парах. Один он, как дурак, отпросился под предлогом прихватившего живота (лгать было тяжело, но иначе он поступить не мог). Иван скидывает свой рюкзак на стул напротив Байльшмидта и, привалившись к тумбе, ждёт, когда закипит чайник. Время тянется медленно. — Антибиотики принял? — спрашивает Иван через несколько минут. — Да, доктор, — бурчит Гилберт, впиваясь в поставленную перед ним кружку чая с лимоном, и делает глоток, обжигаясь и матерясь. Иван внимательно наблюдает за соседом. Как-то слишком долго тянется эта его болезнь. Наверняка Байльшмидт если уж и не симулирует, то не лечится, как положено. Открыв шкаф, где хранятся лекарства, и взглянув на ровную стопку из нетронутых таблеток, он понимает, что прав. Пачка даже не открыта. И к чему такие дурацкие приступы самобичевания? Зачем растягивать болезнь? Но Иван ничего не говорит ему на это. Лишь открывает свой рюкзак и, достав несколько тетрадей, протягивает их Гилу. — Договорился с одним из твоих одногруппников, он дал их на выходные, — о том, как пришлось почти что уговаривать, парень вспоминать не хочет. Мало кто горит желанием помогать «тому самому мудаку». Те же, кто относятся к меньшинству — припевалы Байльшмидта вроде Хонды — передавать что-то через Брагинского не будут чисто из принципа. Они ж с Гилом конфликтуют, наверняка подстава. — Не валяйся без дела, перепиши лекции. Байльшмидт кривится и недовольно ковыряет ногтем наклейку на одной из тетрадей. Иван отводит его руку и качает головой. Как ребёнок, ей-богу! Но Гилберт вновь ковыряет, а Иван вновь терпеливо отводит его руку. И не даёт повторить это снова. Гилберт замирает, удивлённо глядя на ладонь, всё ещё ограничивающую доступ к этой дурацкой наклейке. Непонятно, что творится у него в голове, но только вся эта апатичность вдруг пропадает, сменяясь привычной, хоть и отвратительной, язвительностью. Байльшмидт выпрямляется, насмешливо смотрит на Ивана и, неприязненно скалясь, тянет: — Слушай, а ты точно альфа? Как-то эта роль курицы-наседки с тобой не вяжется. Иван сдерживает вздох. Это-то как раз и предсказуемо. Примерно этого он и ждал, только не думал, что пройдёт столько времени. — Это элементарное сострадание, Гил. Мне жаль тебя, если тебе оно кажется странным. И, прежде, чем Гилберт успевает ответить, уходит в комнату. Избегание проблемы не равняется выходу из неё, но им обоим лучше сейчас побыть в тишине. После болезни Гилберта, после его выздоровления и возвращения на пары, ничего не меняется. Он всё тот же, всё с теми же шуточками, всё с той же язвительностью и с теми же прилипалами. Совместных пар у них мало, но в коридорах Иван украдкой наблюдает за ним. Присматривает, если можно так выразиться. Есть у него такая дурная привычка — привычка слишком беспокоиться о тех, кому это не нужно. — И чего это ты ко мне подсел? — хмыкает Иван, когда на внепланово общем для всего потока семинаре по психологии Гилберт вдруг садится рядом с ним. Не в хвосте, ближе к концу, где обычно обитает он и его «друзья», а на самую первую парту, чего никогда не наблюдалось. — Тебя в любом случае спросят. Ты давно не был. — Значит подскажешь. — Лекции ты не переписал. — Переписал, — нехотя отвечает Гилберт. — От них толку мало. А ты, вроде как, не полный дурак, так что… — Забавно ты говоришь «спасибо». — Да пошёл ты, — беззлобно скалится Гилберт и отворачивается, отвлекаясь на вошедшего преподавателя. Спрашивать материал прошлых лекций их не будут — многие студенты облегчённо выдыхают и намереваются незаметно (или не очень) улизнуть из аудитории. Их прерывает всего одна фраза: халявный зачёт. Иван практически видит, как замирает время после этих слов. Никто не может поверить преподавателю, но тот повторяет ещё раз. Зачёт они получат, если сейчас останутся и поработают в парах, участвуя в нужном ему для исследования эксперименте. — К сожалению, большинство пар придётся разрушить. Он рассаживает студентов, следуя какой-то своей логике, но Иван и Гилберт, как и несколько других «парочек», остаются сидеть вместе. — Мне уже это не нравится, — бормочет Байльшмидт, когда на их стол ставится небольшая коробочка. — Какого хрена?.. — Паззлы никогда не собирал? — улыбается Иван. Он примерно понимает, зачем это всё проводится. Помимо них ещё две-три пары альф, несколько пар бет и несколько пар омег. Остальные — смешанные пары. Наблюдение за взаимодействием в зависимости от пола, темперамента, межполовой принадлежности… Результат может быть интересным. Нужно будет обязательно поговорить с профессором Яо об итогах этого эксперимента. — Зачем это мне? — Гилберт придирчиво разглядывает один фрагмент и брезгливо отбрасывает его в сторону. Затем ещё один. И ещё. — Да они все одинаковые! — Нет, — Иван улыбается шире, видя его реакцию и слыша недовольные перешёптывания других студентов. Это определённо будет чем-то по-своему интересным. — Смотри: этот немного светлее, чем тот — градиентная заливка. Придётся повозиться. — Я не буду в этом участвовать. — Не хочешь получить халявный зачёт? — Грёбаные мозгоправы, — выдыхает Гилберт едва слышно и раздражённо перебирает высыпанные на стол фрагменты. Он не ищет ничего конкретного, в отличие от Ивана, а только тихо ворчит себе под нос: — лишь бы опыты ставить. Всякую фигню напридумывают, а ты потом... — Нет, — Иван тянет руку к кусочку, что сжимает Байльшмидт. Он похож на уже соединённые и, скорее всего, должен крепиться к ним. — Дай сюда. — С чего это ты командуешь? — мгновенно щетинится Гилберт, отводя руку в сторону. — С того, что он мне нужен, — недовольно хмурится Иван, чувствуя лёгкое раздражение. Ему бы не хотелось долго возиться с заданием и конфликтовать с Гилом в процессе, но, похоже, всё к этому и идёт. — Дай. — Хрен тебе. — Гилберт, — начиная закипать, произносит Иван, и, что удивительно, Байльшмидт вздрагивает и, нехотя, но всё же протягивает деталь. — Давай попробуем выбрать все светлые. Куда ты лапу тянешь, он тёмный. — Сам ты тёмный, — огрызается Гилберт, но тут же смолкает. — Блин, правда тёмный. — Да, так мы далеко не уйдём… Может, я выберу все самые светлые, а ты — самые тёмные? Так всё действительно продвигается неплохо. Не пересекаясь друг с другом, они справляются намного лучше. — Куда так криво цепляешь? — ворчит Гил после нескольких минут тишины и спокойной работы. — «Работа в парах подразумевает взаимопомощь». У альф может быть лишь взаимомешание, — Байльшмидт, всё ещё ворча и недовольно косясь на прохаживающегося между рядами преподавателя, пытается прицепить свой собранный кусок к тому, что успел собрать Иван. У него не выходит. Он психует и случайно роняет всё на пол. Все смотрят на них. Иван тихо, но отчётливо матерится, подавляя желание приложить Байльшмидта о стол, а Гилберт, словно почувствовав это, принимается лихорадочно поднимать детали. — Интересно, — подавив улыбку, бормочет профессор, но не акцентирует на их происшествии внимания и переключается на другую пару. — И что это ему «интересно»? — язвительно интересуется Гил откуда-то из-под стола. — Нашёл подходящий экземпляр для опытов, — в том же тоне отзывается Иван, складывая пазл братно в коробку. Всё равно занятие близится к концу, собирать его заново смысла нет. — Будет проводить лоботомию. — Да пошёл ты, — смеётся Гилберт, выползая с последней деталью. — Так что: мы облажались? — Цель была другой. Важен сам процесс, а не результат. — Хорош занудствовать. — Ты спросил — я ответил. Нет, мы не облажались. Но ты — редкостный придурок. — Кто бы говорил, — хмыкает Гил и как-то слишком долго и внимательно вглядывается в лицо Ивана, как будто хочет сказать что-то ещё. Но эксперимент завершается, профессор отпускает студентов, а момент благополучно теряется. Почему-то после этого дня появляются новые странности в их общении — разговоры перед сном. Не прошлые «Эй ты, свет выруби» или какие-то мелкие словесные стычки. Именно разговоры. О всякой разной ерунде, произошедшей за день, или о чём-то отвлечённом. Этакие «дружеские беседы», но с тем исключением, что друзьями они не являются. Соперничать перестали, это да, но сразу записывать Байльшмидта в друзья?.. С чего вдруг? Он всё ещё придурок, этого из него не вывести. Вероятно, никогда. — Эй, Брагинский. — Чего тебе? — недовольно ворчит Иван, вырванный из полудрёмы. Он почти уже заснул, а теперь Байльшмидту опять что-то надо. И если это снова какой-то бред, смолчать Иван не сможет. Как минимум пошлёт его куда подальше. — А тебе когда-нибудь нравились... не омеги? Вопрос неожиданный, мягко говоря. Брагинский окончательно просыпается и садится в кровати, разглядывая силуэт сидящего точно так же внезапного ночного собеседника. С чего бы это Гилу интересоваться подобным? Неужели ему кто-то из бет нравится? Звучит как бред — с его-то высказываниями о них — но чем ещё это может быть? Тон ведь серьёзный, не шутливый, не насмешливый, именно искренний. — Был один бета, — признаётся Иван. — Мы встречались несколько недель. Если, конечно, к их отношениям применимо слово «встречались». Со стороны это явно выглядело как неловкие попытки завязать дружбу. Не как сейчас. Совсем не так, как сейчас... — И почему ты его бросил? Надоел? — Его у меня отбил троюродный брат. Иван морщится, недовольный, что та картина вновь встаёт перед глазами. Всё же, когда неожиданно застаёшь своего вроде как бы парня в весьма недвусмысленном положении (полуодетым, с засосом на шее и выглядывающим из-за спины нахально ухмыляющимся омегой), это мало радует. И даже когда понимаешь, что чувств из-за этого серьёзных не задето, сердце не разбито, а жить дальше можно без особой тоски, приятного всё равно как-то мало. — Кто бы мог подумать, что у альф на бет такой спрос. Обычно беты за каждого так цепляются, что клещами не оторвёшь, а тут... — Замолчи. Злость ожидаемо закипает в душе, пытается найти выход, прорваться наружу, но Иван закрывает глаза и считает до десяти. Старый, банальнейший способ, но успокоиться он помогает. Помог бы, не будь рядом Гилберт Байльшмидт. — Что, больная тема? Ах да, у тебя же сёстры-беты... Счёт сбивается. Иван поворачивается к Гилберту всем корпусом, опускает ноги на пол, готовясь, если будет нужно, встать и унять болтуна физически, если словами тот не понимает. Принципы есть принципы, но семья всё же выше них. — Это ты к чему сейчас сказал? — Да так, слухи ходят... — Я даже знаю, кто их распускает, — всего один рывок, одно движение, даже не удар — рука Ивана на горле Гилберта, не сдавливает, но прижимает к кровати, уронив. — Запомни: ещё хоть раз услышу хоть одно слово про… Что-то не так. Иван замирает в недоумении, не понимая, что именно. Альфа перед ним не возражает. У него не происходит обязательного для ситуации выброса гормонов в кровь, естественный запах сильнее не становится. Напротив, он смягчается, отражая покорность и смирение. С примесью чего-то едкого, щекочущего рецепторы и нервы. Возбуждение?.. — Тебя это заводит?.. — ошарашенно спрашивает Иван, отшатываясь прочь. С подобным он не сталкивался и даже сейчас не вполне понимает происходящее. Гилберт — альфа, которого влечёт к другим альфам?.. Или это нечто иное, просто неверно воспринятое? — Что?! Нет! — реакция Байльшмидта говорит сама за себя. То как резко он вскакивает, как отталкивает опешившего соседа к стене и напряжённо подбирается, готовясь к драке. А ещё липкий страх, витающий в воздухе вместе с исказившимся запахом, столь отчётливый, что это рушит последние сомнения. Гилберт Байльшмидт — аномалия. Один из тех, кого общество, в большинстве своём, не приемлет. Один из тех, кого раньше, ещё несколько лет назад, до выхода закона-запрета, отправляли на принудительное гормональное лечение. Иван медленно выдыхает, пытаясь унять мечущиеся в голове мысли. Не удивительно, что Гилберт такой дёрганный. Пытаться загнать себя в рамки, надуманные обществом, постоянно бояться, что кто-то узнает, что после этого не дадут жизни — всё это более чем объясняет его поведение. Что-то подобное творилось и с Ольгой. Правда, к бетам общество всегда было лояльнее. И две девушки-беты в отношениях вызывают скорее недоумение и желание отпустить пошлую шутку, нежели агрессию, как если бы на их месте были омеги или альфы. — Гилберт, уймись, — тихо произносит Иван как можно мягче. То, что это узнал он, для Гилберта проблемой не станет. Но если кто-то сейчас заглянет в комнату, всё станет гораздо сложнее. — Я не собираюсь трепаться об этом. — О, какое облегчение! — нервно восклицает Гил слишком громко, а затем, чертыхнувшись, отступает на шаг и шипит: — Да это вообще бред! Я нормальный! — Как по мне, в этом нет ничего не нормального. Чувствуя себя совершенно нелепо, Иван проскальзывает мимо ошарашенного этими словами парня и спешит уйти из комнаты. Лишь на кухне он приходит в себя. Босой, в футболке и трусах — ну и куда он побежал? В таком виде ему обычно и на кухню-то выйти стыдно. Иван опускается на стул. Возвращаться сейчас в комнату нет никакого смысла. Да и желания, честно говоря, тоже. Он вновь чувствует себя заложником ситуации, как и в тот день, когда Ольга рассказала семье, что встречается с девушкой-бетой. Наташа, младшая сестрёнка, промолчала, но обняла. Иван отреагировал так же, как и сейчас — никак. Потому что убедил себя, что ему важна реакция Генерала — деда, весьма категоричного в этом вопросе альфы. Ольга не боялась. Она ушла. Кажется, до сих пор вместе с той бетой. Она как-то писала своему брату письмо — по-старинке, бумажное, с причудливыми марками — рассказывала о себе и об Элизабет, об их новой жизни, спрашивала о поступлении, о том, как дела дома. Иван не ответил. Идиотом был, да и сейчас не особо лучше. И теперь одна ситуация накладывается на другую, грызёт чувством вины, прошлой ошибки. Нет, Гила он и так не выдал бы никому. Всё те же принципы. Но теперь он ещё и чувствует себя практически обязанным помочь ему. Не так, как «помогали» прежде в больницах — дружеская поддержка. Друзьями они всё-таки не являются, но вполне могли бы ими стать. Только вот Гилберт точно будет противиться этому. Когда светает (часов примерно в шесть утра, в несусветную рань по воскресным меркам), Иван осторожно возвращается в комнату. Как только он открывает дверь, в ноздри врывается сладко-приторный тошнотворный запах, весьма недвусмысленно говорящий о том, как же всё-таки Байльшмидт справляется с принятием себя, как же он борется со своими проблемами, со сбывшимся страхом быть обнаруженным кем-то. Иван морщится, осторожно вдыхая снова. Может, показалось?.. Нет. Травку тяжело с чем-то перепутать. Особенно если когда-то имел с ней близкое знакомство. Вот только этого им тут не хватало. — И что мне с тобой делать? — Можешь выпороть, — ухмыляется Гилберт. Широко, самодовольно, и приходит в восторг от собственной шутки, громко смеётся над ней, лениво скользя взглядом по нависшему над ним альфе. Иван не собирается долго с ним церемониться. Он помогает Гилберту подняться, не обращает внимания на то, что тот практически виснет на нём, и идёт прямиком на кухню, к раковине. Открывает кран с холодной водой и, покрепче сжав своего горе-соседа, суёт его голову под струю, игнорируя вопли и мат. — Отпусти! Брагинский, сука! Кто-то из бет-соседей сонно выбредает на шум. Взгляда Ивана оказывается достаточно, чтобы парень не только скрылся сам, но и предостерёг остальных потенциальных свидетелей расправы. — Соображать начал? — злость клокочет в груди, но Иван не даёт ей вырваться и лишь сильнее сжимает Гилберта. В себя Байльшмидт приходит с трудом — нашатырка была бы эффективнее, но где её взять? А так хоть взгляд немного осмысленнее становится и то ладно. — Теперь слушай и запоминай, повторять не буду. Если ещё хоть раз увижу тебя таким или найду у тебя нечто подобное, головомойкой не ограничусь. — Да этим все балуются, — вяло отмахивается Гил, пытаясь высвободиться, но у него это не получается. — С этого дня ты серьёзный ответственный человек, — всё не унимается Иван, хоть Гилберт и не особо готов внимать его словам. Подождать бы, пока в себя придёт. Но ведь когда придёт, слушать уж точно не будет. — С хрена ли? — хмыкает Байльшмидт, переставая вырываться, и Иван отпускает его сам. Кажется, теперь сосед согласен слушать (или хотя бы выглядит способным на это). — Никогда им не был! — Ну, надо же когда-то начинать. Попытку свернуть всё в полушутливость можно считать благополучно проваленной. Гилберт смотрит на него несколько секунд, а затем резко отшатывается, врезаясь в стул, и меняется в лице. — Какого чёрта ты вообще ко мне привязался?.. — Я не собираюсь жить с наркоманом, — полуправда, на самом деле. Состояние Гилберта его тревожит, причём не столько даже из своего личного дискомфорта, сколько из беспокойства за психику самого Байльшмидта. Иван помнит, как тяжело было Ольге. Бете. Девушке, которая всегда характеризовалась обществом как «приятная слуху и глазу». Гил Байльшмидт — альфа. Парень. Да ещё и с характером наидерьмовейшим. — Так переедь, — кривится Гилберт в ответ. Он не собирается «внимать его словам» и «вставать на путь истинный». — И вообще, во многих странах это легально. Лекарственное средство. Я так лечусь. Гил ухмыляется и отворачивается, чтобы уйти. Иван ловит его за локоть и разворачивает к себе, игнорируя недовольство Байльшмидта. Нужных слов не находится. Было бы странно, найдись они вот так с ходу. «Всё в порядке, Гилберт, я с тобой, ты можешь мне доверять» — через сколько мгновений это приведёт к разбитому носу и разрушенным зачаткам дружбы?.. — Тебе не нужно лечиться, — медленно проговаривает Иван, глядя в глаза Гилберту. — Ты нормальный. Байльшмидт дёргается прочь и шипит: — Пошёл в жопу, грёбаный моралист. — Мило, — кисло улыбается в ответ Иван. Было бы странно, ответь Гил что-то иное. — Но не впечатляет. Травиться всякой дрянью я тебе всё равно не дам. А вот дальше всё идёт по одному из худших сценариев. Подсечка и удар — разбитая губа ноет, а во рту отчётливо чувствуется вкус собственной крови. Все инстинкты кричат об ответной реакции, о защите себя, о том, что соперника надо поставить на место. Но Иван давит это и, сглотнув слюну с кровью, поднимает взгляд на Гилберта. Тот тяжело дышит, его трясёт — тоже подавляет, чтоб не кинуться добивать. — Пару себе заведи и ей мозги трахай, — скорее выплёвывает, чем произносит Байльшмидт. — Знаешь, у тебя всё от этого идёт — от недотраха. Так тебе и не даст никто — ты грёбаный зануда, меня блевать тянет от твоей святости. Я ненавижу тебя. Иван не отвечает. Даже одно слово может всё ухудшить. Стул, за который запинается Гилберт, летит в стеклянную дверцу шкафчика, превращая её в усевающие пол осколки. Лишь после этого Гил уходит, а Иван встаёт на ноги и подходит к раковине, чтобы умыться. — Да вы задрали, ещё семи нет! Садык, один из альф, живущих в соседних комнатах, заглядывает на кухню, осматривает результаты побоища и, наткнувшись на красноречивый взгляд Брагинского, исчезает из поля зрения. Последствия «драки» Ивана не волнуют. Материальная сторона на Байльшмидте-старшем. Он всегда с этим разбирается быстро, «с излишками» и без особой шумихи. То, что Гил ему врезал — тоже не важно. Немного важно как он врезал: ни выбитых зубов, ни переломов — так, нежно и с любовью потрепал. Иван усмехается и тут же кривится, когда ссадина вновь начинает обильно кровить. Строить из себя униженного и оскорблённого он не собирается. Сам провоцировал, так чего ещё следовало ожидать — обнимашек и рыданий на плече? Взгляд падает на календарь. Кто-то уже успел передвинуть на его ленте красный квадратик. До Хэллоуина всего ничего, а Иван так и не может понять хочет он идти на вечеринку, или нет. С одной стороны, это могло бы быть весьма неплохим шансом (если не вообще единственным) стать ближе человеку, который ему приятен. Не выйдет — дружба тоже неплохо. Но неопределённость уже надоела. А вот с другой стороны… душой компании его назвать сложно. Особенно когда настроения натягивать улыбку нет. Вновь взглянув на календарь, он идёт одеваться, игнорируя накрывшегося с головой Гилберта. Они обязательно поговорят, когда тот проспится. Нельзя оставлять всё так. С костюмом сложно. В пределах студгородка всё более или менее приличное давно разобрано. Уехать в ближайший крупный город не проблема — машина у Ивана есть, пусть и старенькая, но на ходу. Другое дело, что сам Хэллоуин ему не настолько интересен, чтобы так заморачиваться. Так что, всё дёшево и сердито: клыки и бутафорская кровь (миловидный продавец-омега клятвенно заверил, что она хорошо отстирывается) — бюджетный вариант Дракулы готов, стоит лишь достать из шкафа рубашку, не надевавшуюся после первого дня на первом курсе. Незнакомый бета практически вылетает из их комнаты, едва не врезавшись в Ивана, и замирает на секунду, окидывая его придирчиво-изучающим взглядом. Ничего не сказав, он поправляет очки и, скривившись в отвращении, спешно уходит. Альфа удивлённо провожает его взглядом, но не окликает. Ни на студента, ни на «воришку», ни на кого-то из друзей Гилберта он не похож. Хотя, заходил он явно к Байльшмидту. Гилберт сидит на кровати. Он явно «в себе», но при том какой-то неестественно бледный и отрешённый. Он даже не сразу замечает вернувшегося соседа. Иван отставляет на кровать пакет с покупками и настороженно смотрит на Байльшмидта. Точно ли с ним всё в норме? Спрашивать об этом по меньшей мере неловко. — Родерих — двоюродный брат, — тихо произносит Гил, не глядя на него, обращаясь будто к плакату своей любимой группы, висящему на стене напротив. — Он... теперь он знает. Что именно он знает, спрашивать не приходится. И без того понятно, что речь идёт о том, что Гилберт не признавал, от чего «лечился» и за что мучил себя продолжительной болезнью несколько недель назад. — Я ничего ему не говорил, — так же негромко отвечает Иван, осторожно присаживаясь рядом. Ноутбук Гила, разбитый, отсюда виден — вон он, в порыве гнева отброшен под кровать самого Ивана. — Ага, — Байльшмидт кивает, отрешённо разглядывая плакат. — Кхм... в общем… я читал в наушниках, когда он зашёл... — Читал? Гил разворачивается и растерянно смотрит на него, сомневаясь, стоит ли откровенничать. — Смотрел порнуху. Специфическую. Иван тихо выдыхает не вполне цензурное слово, идеально характеризующее ситуацию. С Гилбертом ему никогда не исключить негатив из жизни. Уж если не с ним, так из-за него сорвёшься. — Тяжело быть таким неудачником, но у тебя неплохо получается, — тихо выдыхает он без злобы или насмешки, а Гил невесело усмехается в ответ. — И что теперь? — Либо насучит отцу, либо будет мелко подгаживать до скончания дней. Его. Недолгих. — Гилберт… — Иван неуверенно опускает ладонь ему на плечо, пытаясь приободрить. Это действует как спусковой крючок. Гилберт дёргается прочь, отталкивая его. Разумеется, на ком же ещё выместить это? — Какого чёрта ты вообще ко мне лезешь?! — вновь шипит Гилберт что-то подобное тому, что уже шипел ночью. — Весь из себя заботливый, весь такой белый и пушистый — думаешь, я поверю, что всё это просто так? Ах, это твоя душевная доброта! Как мило!.. — Не провоцируй, — тихо парирует Иван, стараясь не вдыхать солоновато-терпкий запах с примесью приторной сладости травки. — Или что? В глазах Гилберта читается нечто и вовсе непривычное. Провокация и страх. Ожидание. Жажда чего-то, что должно за этим следовать. — Не надейся — не врежу, мазохист хренов, — выдыхает Иван, поднимаясь. Гилберт вновь отворачивается. — Просто, неужели тебе самому не кажется глупым отталкивать от себя единственного человека, который знает тебя настоящего и принимает это? — Байльшмидт молчит. — Характер у тебя — сплошное дерьмо. — Байльшмидт всё ещё молчит даже на это. — Ты как? — В порядке. — Уверен? Гилберт косится на пакет, брошенный на соседнюю кровать. — Так что, ты пойдёшь на эту вечеринку? — Наверное… — всё ещё сомневаясь, тянет Иван. Всё желание куда-то идти окончательно испарилось. — Или нет. — Почему? — удивляется Гилберт, полностью переключаясь. Ему это нужно, чтобы отвлечься. — Это ж Хэллоуин, Брагинский! — И? — Серьёзно? Ты редкостный зануда. Ты вообще развлекаться умеешь? Гилберт прав: Иван Брагинский — зануда, особенно последние пару лет. Не то чтобы он разучился веселиться, вовсе нет. Веселиться же можно по-разному. Не обязательно для этого пить или принимать что попало, слушать музыку на такой громкости, что самолётная турбина позавидует. Где-то вообще есть тихие вечеринки, где каждый приходит со своей музыкой и слушает её в наушниках, так, как надо именно ему. Просто сам праздник Ивану не нравится. В его семье праздниками считалось нечто более традиционное, спокойное и по-домашнему уютное. А к этому как-то душа не лежит. — Если развлекаться — это пить непонятную муть и клеиться к малознакомым людям, то нет, не умею. — Пойдём со мной, научу тебя паре-тройке интересных штук. — Меня пригласили в педагогический корпус. — Нудятина. Вообще, Иван не пошёл бы туда и в этом году, если бы не Мэттью. Этот бета ему нравится. Нет, не «безумно нравится», иначе — спокойное, тихое и приятное «нравится». Пожалуй, с кем-то таким, как он, Иван мог бы провести всю жизнь. Без нервов, ссор, в полнейшем взаимопонимании. Немного скучно, но так лучше, чем разрываться между любовью и ненавистью к какому-нибудь сложнохарактерному омеге. Подобного дерьма он с лихвой хватанул в подростковом возрасте и теперь точно знает, что так ему не хочется. — Зато без мордобоя. — И кем ты будешь? — Иван показывает клыки и кровь, но Гилберт морщится, не одобряя выбор. — Граф Хренакула. Банальщина. — А ты? Гилберт вновь смотрит на бутафорскую кровь. Задумчиво, как будто пытаясь быстро придумать костюм из ничего. Но в итоге лишь качает головой, отказываясь и от своих идей, и от самого похода на вечеринку. — Я всё равно не собирался идти, — насмешливо тянет он, откидываясь на подушку и лениво наблюдая за тем, как Иван достаёт из-под своей кровати то, что когда-то было ноутбуком. — Хотел тебя затянуть и устроить несколько подстав, выставив полным дураком. А так — неа, даже у нас будет скукотень. — Если хочешь, я могу замолвить за тебя словечко... — В ваше царство безудержного веселья? — хмыкает Гилберт. — Нет, спасибо. Уж лучше туда, где алкоголь и разврат. Никуда он не пойдёт. Это они оба знают. Так и будет лежать в комнате, смотреть в потолок и жалеть себя. Или напьётся и влипнет в историю. Третьего не дано. В какой-то момент Иван решает остаться с ним, даже открывает рот, чтобы это сказать… но разбитая губа болезненно ноет, и он отказывается от этой идеи. Один вечер ни на что не повлияет между ними.