Безвыходная ситуация

Что ж, надо признать, они действительно неплохо смотрятся вместе: Мэттью в милом, нелепо-искреннем костюме с медвежьими ушками и этот альфа с дредами и в футболке с принтом Че Гевары. Контрастно, но неплохо. Разумеется, Мэттью не мог быть свободен — он почти идеален, и считать, что это только до Брагинского дошло, невероятно глупо. Так что вечер удался на славу. Не у него, правда, но это ведь совсем несущественная поправка. Хоть она и даёт ему право напиться. Только Иван не пил. Так, пара-тройка слабоалкогольных коктейлей. Или сильноалкогольных — он не вникал. Ему вообще плевать на это. На них на всех, отвратно-счастливых, пьяных, веселящихся... — Отличный костюм, — приятный женский голос врывается в мизантропические мысли. Девушка-блондинка, омега в белом платье, обильно заляпанном кровью, пила явно не меньше чем он. Сейчас она в игривом настроении поиска приключений. Не по адресу, но кого это волнует? — Как к вам лучше обращаться, Граф? «Хренакула», — насмешливо советует голос Гилберта. Почему Гилберт говорит у него в голове — вопрос вообще отдельный, но явно связанный с выпитыми коктейлями. — Иван, — с трудом оторвавшись от ушедших от темы мыслей, отвечает альфа. — Эмили, — девушка мило улыбается и поправляет и без того идеальную причёску. — Слушай, а ведь я тебя знаю. Заочно. Мой брат сидит с тобой на психологии. — Мэттью? — уточняет Иван и без того очевидную вещь. Ну не Гилберт же. Совместные лекции у них нечастые, да и сидели они вместе всего один раз. Ничего хорошего из этого не вышло, но мысль о том, что Гилберт ворчал, но старался быть с ним заодно, отчего-то греет. Или это алкоголь. Не важно. Эмили всё ещё улыбается. Потягивает через трубочку свою «Кровавую Мэри», изучает его, скользя оценивающим взглядом. — Ага. Все уши мне прожужжал о том, какой же ты умный, потрясающий и всегда готовый помочь, — девушка протягивает руку и расстёгивает одну из пуговиц у горла Дракулы. Придирчиво смотрит на результат и остаётся недовольна. — Как-то не очень тебе подходит костюм. — Какой нашёл. Я не особо заморачивался. — Ну нельзя же так к этому относиться! Из тебя вышел бы отличный маньяк. — Я всё равно не смог бы затмить… Мэри? В глазах Эмили вспыхивает восторг. Это немного пугает, особенно если учесть, как сильно омега вцепилась в его предплечье. — Я обожаю её, — и коктейль, судя по всему, тоже. — А ты как к этому относишься? Веришь в неё? В какую из них? — тут же заваливает она его вопросами. И не дав ответить, заявляет так, будто не потерпит возражений: — Я верю в Мэри Уортингтон. Иван молчит, пытаясь найти хоть какую-то иную тему или, что было бы лучше, предлог, чтобы уйти. Ему хочется обратно в общежитие, цапаться с Гилбертом и притворяться праведником — сейчас он вновь опасно близок к созданию проблем для себя и для своей новой знакомой. Ещё несколько фраз, пара глотков, спешные поцелуи в ближайшей каморке и порванная одежда… Затем несколько месяцев игры на публику в идеальную пару, фальшивые улыбки, ложные слова о высоких чувствах, «Да, дорогая? Да, дорогой»… Тем не находится. Предлогов тоже. Иван улыбается (вымученно, ведь впереди отчётливо маячит светлое будущее), и спрашивает, поддаваясь: — Извини, глупый вопрос: их несколько? Эмили ждала именно этого вопроса. — Историй — несколько. Суть — одна: зеркало забрало душу и не даёт ей упокоиться с миром, — с жаром говорит она, полностью отдаваясь рассказу. Восторг в глазах загорается ещё ярче, всё больше напоминая безумие. — Мэри Уортингтон была актрисой. Прекрасной и юной. Один из её поклонников оказался двинутым: пробрался в её дом, признался в любви, а когда она отвергла его, ударил её ножом. Тринадцать раз! — последние слова она произносит зловещим шёпотом. Вернее, это должно было быть зловещим шёпотом, не заплетись вдруг язык. — Она пыталась написать имя убийцы своей кровью прямо на зеркале, возле которого лежала, но силы слишком быстро её покинули. Так и не успев дописать, она унесла с собой в могилу имя маньяка. Альфа вздыхает. Духи противно щекочут нос, но желание чихнуть он подавляет. История — бред даже больший, чем НЛО. Никому не известная «популярная» актриса, маньяк-воздыхатель, тринадцать ножевых и похитившее душу зеркало. Он недостаточно пьян, чтобы в это поверить. — Что ж, это… интересно. Эмили сжимает его руку ещё сильнее. Похоже, никто кроме Ивана не вёлся на этот бред, а то и вовсе не дослушивал до конца. — Знаешь, тут есть кладовка с очень старым зеркалом. Конечно, это не оно, я понимаю, что здесь ему взяться неоткуда, но… Может, попробуем призвать её, вдруг получится узнать имя убийцы и упокоить её душу? — Иван и рад был бы отшатнуться прочь, да только, вот беда — некуда. От черномагического ритуала на Хэллоуин его спасает разбившаяся чаша с пуншем. Вернее, смутно знакомый перебравший альфа, случайно зацепивший её по пути к счастливо щебечущим Мэттью и «Че Геваре». — Это ещё что за придурок? Иван недоверчиво вглядывается в светло-серую толстовку, не в силах поверить в своё спасение. Спасение же, напротив, верит в себя слишком сильно и, положив руки на плечи своим ошарашенным собеседникам, останавливается. — Это мой придурок, — выдыхает Иван, мягко отстраняя удивлённую девушку. — Сосед по комнате. Боюсь, вызов Мэри отменяется — кроме меня его никто на себе не потащит. — А тебе-то это зачем? — кривит губы Эмили. Она даже кажется славной, когда не виснет на нём. — Он явится в пять утра, и мне придётся его унимать и прибирать за ним. Лучше увести сейчас, пока он хоть немного себя разумеет. — Ты такой заботливый. Для альф это редкость. Увидимся, — она мимолётно касается губами его щеки и исчезает среди танцующих. Иван наконец-то выдыхает спокойно и, подойдя к ничего не подозревающему Гилу, втирающему что-то красному от смущения Мэттью и его недовольно хмурящемуся парню, тянет «своего придурка» за капюшон толстовки, едва не роняя. Вернее, всё же роняя на подставленную руку — такие вот полуобъятья, как способ избавить от него едва живого от смущения Мэттью. — Какого чёрта? — возмущается Гилберт, разворачиваясь. — Брагинский?.. Пошёл ты на хрен!.. — он тут же принимается вырывается, пытается скинуть с себя чужую руку — тщетно. Сдаётся почти сразу. — Это ты пошёл. Домой. Сейчас. — Я культурно отдыхаю, — вяло огрызается Гил. — У тебя даже костюма нет. — Есть!.. — возмущённо возражает Байльшмидт. Возражает громко, громче музыки. На них оборачиваются даже те, кто не сделал этого раньше. — Мэтти, кто я? — Извини, я не знаю. — Ну как так, Мэтти?.. На тебя была вся надежда, — разочарованно вздыхает Гилберт и недовольно смотрит на Ивана. Затем на свою толстовку, а после широко улыбается. — Стой. Видишь пятно? Это трупное. Я зомбак. — Удивительно, — восхищается Брагинский, видя, как Мэттью сдерживает смешок, а «Че Гевара» ухмыляется. — Такая жуткая рожа вышла. И этот зловон… — он придвигается ближе, почти соприкасаясь с Гилбертом носами. — Ой, это не грим! Прости. — Чё ты всё ко мне вяжешься?! — взрывается Гилберт, дёргаясь прочь и едва не падая. На ногах он едва стоит. Похоже, его и правда придётся тащить на себе. — Нравлюсь тебе, да? А вот хрен тебе. Хрен — большой и толстый, — Байльшмидт кладёт руку ему на плечо и, чуть склонившись, назидательно говорит: — Я не из тех-этих, вот так вот! Иван перехватывает его поудобнее, чтобы можно было вести. — Пока, Мэттью. Извини за это. Ему будет очень стыдно, когда он проспится. Обещаю. — Ничего, — бета улыбается. — Он совсем не доставал нас. Лишь о тебе спрашивал. — Эй! — возмущается Гилберт, пытаясь развернуться, но Иван упорно тащит его к выходу. — Не пали меня. Он не должен знать. Он опять меня мучить будет… — на улице чертовски холодно — как раз под стать празднику. Брагинского это приводит в чувства, а вот его «пассажира», наоборот, в конец выводит из строя. — Нельзя верить этой улыбке — он долбанный дьявол. Долбанный. Долбанный-обдолбанный. — Ты отвратителен. Когда ты успел так нажраться? — Ты моя мамочка?.. Так какого хрена ты меня воспитываешь? — Гил останавливается и пытается сфокусировать взгляд на лице Ивана. Тот тоже вынужден остановиться, так как силой тащить упирающегося соседа нет ну вот никакого желания. — Должен же кто-то. Тебя нельзя просто выкинуть в цивилизованное общество. Оно этого не простит. — Хорош уже мозги мне трахать! — ворчит Гилберт, недовольно качая головой. От этой тряски он совсем теряет равновесие и точно упал бы, не поймай его Иван в странное подобие объятий. — Почему я вообще должен тащить твою пьяную рожу на себе? — не то чтобы Брагинский был сильно против этого. Пожалуй, он даже очень рад, что Гилберт его вытянул из душного шумного зала. Не хотелось бы натворить глупостей, перебрав лишнего в единственный (со времён поступления) раз, когда он напился. — Ты меня только что с дерьмом смешивал. — Ну я ж любя, — невнятно бормочет Гил куда-то ему в шею. От него пахнет чем-то смутно знакомым, но неуловимо приятным. Этот запах сложно выделить среди естественного запаха альфы и примешавшихся к нему оттенков алкоголя и дешёвых сигарет, но Иван отчего-то цепляется именно за него, а потому позволяет все эти телячьи нежности. — Я тебя так люблю! Сил Гилберт не рассчитывает и сжимает так крепко, что скорее напоминает попытку задушить. Иван неловко похлопывает его по спине и перехватывает поудобнее, так, чтобы можно было без особых трудностей дойти до общежития. Нет больше никаких сил стоять на улице — в одной рубашке разгуливать уже поздно, а верхняя одежда осталась далеко позади, и возвращаться за ней бессмысленно. — Иди давай, романтик хренов, — тихо ворчит Иван, прижимаясь к тёплому боку Гилберта. — Я не романтик, я... кто я?.. — Маразм крепчал. Гилберт Байльшмидт. Альфа, студент, мудак — нужное подчеркнуть. — Нет, я не про то, — Гил недовольно качает головой и останавливается, не собираясь идти дальше, пока его не выслушают. Он разворачивается к Ивану, пьяно скользит взглядом по его лицу и требовательно спрашивает: — Кто я для тебя? И что на это можно ответить? Головная боль последних недель? Причина грядущего нервного срыва? Кара за грехи прошлого? — Как ни странно, друг, — хмыкает Иван и улыбается. Искренне. Пожалуй, чуть ли не впервые улыбается Гилберту искренне. — Друг, — глухо повторяет Байльшмидт. — Ты... ты тоже... Он порывается снова обнять Ивана, но тот усмиряет его порыв. Невдалеке виднеется общежитие, где ждут горячий чай и тёплое одеяло. Может, даже удастся ничем не заболеть после такого вот внепланового закаливания. — Ну всё, с этим разобрались и тему закрыли. Не хватало ещё расчувствоваться и устроить тут новую Ниагару. — Вань... — тихо окликает его Гилберт уже у самого входа. — Ну что ещё? — недовольно отзывается Брагинский. — Спасибо. — Всегда пожалуйста, — ошарашенно отвечает Иван. На его памяти это первый раз, когда Гилберт благодарит за что-то. Не бросает с издёвкой «Ну спасибо!», а тихо и искренне бормочет это, надеясь, что никто не услышит. — Только не вздумай отключаться, пока мы до комнаты не дойдём. Лишь позже, когда Байльшмидт отрубается на своей кровати, Иван понимает кое-что ещё. Это первый раз, когда Гил назвал его по имени. Ну и вот что с ним делать? На него ведь даже злиться не выходит. Утро начинается с похмелья. Причём не у Ивана — парень хоть и пил немало, чувствует себя скорее живым, чем восставшим из мёртвых. А вот Гилберту совсем тяжело. Или сам он так решил, развалившись на кровати и стеная на весь этаж: — Как же мне хреново… Хреново так же, как и всем, не больше и не меньше. Все пили. Ну, или почти все. Тот бета, что живёт с Садыком, с утра вполне бодрый — даже неестественно бодрый, учитывая его обычную повседневную вялость — вертелся на кухне. Славный малый, отдал Ивану пару облегчающих жизнь после пьянки таблеток. Одну из них Брагинский молча протягивает страдальцу вместе с бутылкой минералки. — Ну можешь же, когда захочешь! — скалится Гил, проглотив средство от похмелья и залпом осушив бутылку. Выглядит он до неприличия счастливым. — Как же я хочу тебе врезать, — шепчет Иван, морщась. — Не сдерживайся, дорогой. Иван не сдерживается. Правда, мысленно. Разбитое лицо Гилберта приносит мало удовлетворения, так как является лишь плодом воображения, а потому Брагинский переключается на более важные дела. Хоть до сессии ещё больше месяца, готовиться он уже начал. Если хоть один экзамен он сдаст ниже чем на «хорошо», о стипендии, да и об учёбе в целом, можно забыть. Самому ему это не потянуть. — Эй, Брагинский! — назойливо вклинивается Гилберт в одну из тем по физиологии. Он не отстаёт, пока Иван не откладывает книгу в сторону. Ну что за детский сад! Ему и так тяжело сосредоточиться на всех этих терминах, ведь мало кто из альф успешен в науке, так ещё и этому отвлекающему фактору опять неймётся. И что на этот раз? Опять жизненно важный вопрос из серии «Кто сильнее: медведь или акула»? Но Гилберт молчит. Как будто и не он только что донимал его. Приходится вернуться к чтению. — Что? — всё же не выдерживает Иван, в десятый раз перечитывая одну и ту же фразу, не понимая её смысла. Тяжело сконцентрироваться, когда на тебя пялятся, даже не пытаясь этого скрыть. — Я дерьмовый человек? — вдруг выпаливает Гил, серьёзно глядя на него. Иван пожимает плечами, возвращаясь к лекции. Над этим вопросом ему даже не приходится думать. — Да. — Придурок, — беззлобно летит в ответ. — Ну зачем же так категорично, конкретно с умственными способностями у тебя проблем нет, — бормочет Иван едва слышно, но Байльшмидт никогда не жаловался на слух. Брошенная в голову пачка из-под сигарет это подтверждает. — Гил, я читаю, не мешай. — Ты редкостный зануда, Брагинский, — ворчит Гилберт. А через пару минут максимально равнодушно тянет: — Так что, она тебе нравится? — Кто? — от удивления Иван даже закрывает учебник. — Эмили, — Гил увлечённо ковыряет ногтем дырку на джинсах, стараясь выглядеть незаинтересованным. С каких пор он вообще тянется к сплетням? — Она славная, — безразлично бросает Иван. Ему вообще нет никакого дела до того, кто кому и как сильно нравится. Ему бы сдать эту треклятую физиологию, суть которой никак не хочет укладываться в голове. Вот есть тело, а в нём есть строение органов. Вот отличия строения этих органов у альф, бет, омег. Пока всё просто, но это, скорее, ещё анатомия. А вот гормоны, у каждого из троицы вырабатывающиеся в своей определённой пропорции. Если нет гормональных сбоев или врождённых аномалий. И с ними сложнее. Следовать изложенному в записях материалу, близко общаясь с «аномалией», крайне сложно. Осознавать, что сам материал пропитан негативом — противно. — Славная? — хмыкает Байльшмидт, чуть скривив губы. Не то улыбка, не то усмешка — не разобрать. — Ну да. — Не сексуальная, не привлекательная — славная? — повторяет он, а Иван лишь кивает, подтверждая свой прежний ответ. — При ней такого не ляпни, иначе вечная френдзона тебе обеспечена. — В этом плане она мне не нравится. Ни капли лжи. Эмили не в его вкусе. Слишком решительная, чрезмерно уверенная и немного… наглая, что ли? Подобный типаж ему уже давно не нравится, слишком уж напоминает о прошлых танцах на граблях. Слишком уж напоминает Феликса. — Импотент, что ли?.. Как она может не нравиться? Мечта любого альфы, да ещё и сама на тебе виснет! — Гил раздражённо поворачивается к нему, впервые с начала этого странного разговора глядя открыто. Иван так и чувствует чужую злость, распаляющую его собственное недовольство, превращая его в агрессию. — Слушай, ты достал уже! — не выдерживает он всё же. — Чего ты от меня хочешь? Ну?! — А чё ты орёшь сразу, я лишь спросил, — примирительно бормочет Гилберт, хмурясь и вновь принимаясь ковырять дырку на джинсах. Раздражение Ивана куда-то вмиг исчезает. Молчат они не особо долго, но никак не меньше пяти минут. — О чём вы вообще говорили? — О Кровавой Мэри, — с неохотой возвращается к разговору Брагинский. Ему непонятен и неприятен неожиданный интерес Гилберта к этой Эмили. Ну не заинтересовался же он ей сам, в конце-то концов. Тогда какой смысл говорить об этом? — Она сказала, что знает, где есть старое зеркало. Предложила провести ритуал. — Ты ведь понял, что это лишь предлог? — Гилберт испытующе смотрит на него, ожидая ответа. — Да. — И не пошёл, — уточняет Гилберт и без того очевидную вещь. — У меня были дела поважнее, — это звучит как-то неловко. Но проще свести всё в подобие шутки, чем исповедоваться перед Гилом, грузя его проблемами своего прошлого. Байльшмидту своего геморроя с лихвой хватает, да и не в тех они отношениях, чтобы делиться сокровенным. Вернее, в тех, но не настолько. То есть… как же всё абсурдно сложно. — Да? И какие же? — Подрабатывал бесплатным такси для одного перепившего мудака. — Зря, — хмыкает Гил. — На твоём месте, я бы пошёл. — Нет, не пошёл бы. — Думаешь, я настолько тебя ценю? — насмешливо тянет Байльшмидт. Иван закрывает книгу и удивлённо смотрит на вмиг отвернувшегося соседа по комнате. Умеет же он сам себя выдать. Губы невольно растягиваются в улыбке. Всё же, вчерашний разговор был не просто пьяным бредом — Гилберт и правда считает его своим другом. Эксперимент можно считать успешно завершённым. Профессор Яо оказался прав. И в этом споре проиграть приятно. — Она омега. Даже не бета. — Туше, — с деланной небрежностью кидает Гил. Через несколько минут он опять спрашивает: — Так почему она тебе не нравится? Действительно, почему? Не потому ли, что слишком сильно напоминает прошлую болячку, от которой и сейчас порой выть хочется?.. — Понятия не имею, — Иван вновь прячется за учебником. Слишком слабая защита. Особенно, если защититься надо от Байльшмидта. — Потому что она девушка? Или ты предпочитаешь бет? Ты же не веришь в существование того самого, одного-единственного, истинного? — тут же сметает его лавиной новых вопросов. А последний и вовсе уводит мысли безнадёжно далеко от повторяемой темы. Истинные — термин, пришедший из глубокой древности и теперь до абсурда романтизированный (родство душ, понимание с полувзгляда, вечная верность, смерть в один день и прочая, прочая, прочая). Альф всегда влекло к наиболее подходящим им для продолжения рода омегам. К идеально подходящим в физиологическом плане. Но никак не в плане души. Душу такие союзы никак не рассматривали, а все отношения строились, исходя, опять-таки, из физиологии. Верности это не гарантировало. Понимания и любви — тоже. Так что, нет. Истинного Иван не ждёт. Нахрен ему всё это влечение не сдалось. — Я в чувства верю, Гил, — выдыхает Иван в итоге. Сложно объяснить, что творится в голове. Высказать вслух и вовсе невозможно. — Ага. То есть, когда в схему «встретил-завалил» вклинивается множество всякой тяжёлой херни, рушащей психику, — подытоживает Гилберт. И в этих грубых, окрашенных скептицизмом словах скрывается именно то, что сам себе Иван объяснить как раз-таки не мог. Ему нравятся не конкретно омеги или беты, парни или девушки — для него это скорее нечто второстепенное. Возможно, он смог бы влюбиться и в альфу. В кого-то вроде… нет, Гилберт друг. Не стоит даже пытаться думать в этом направлении, чтобы не загнать самого себя в тупик и не терзается мыслями о том, настоящие это чувства или он опять навязал себе то, что могло бы быть. — Да. — Ты случаем не… — Байльшмидт смолкает и многозначительно смотрит на него. Мол, ну ты же понимаешь. Иван не понимает. — Что? — осторожно спрашивает он, чувствуя, что вот-вот пожалеет об этом вопросе. — Девственник?.. — Я не собираюсь обсуждать свою половую жизнь. И уж тем более — обсуждать её с тобой. — Раз ты так дёргаешься… Иван не девственник. Хотя сам он предпочёл бы не вспоминать свой прошлый не вполне удачный подростковый опыт. Всё тот же Феликс, троюродный брат, будь неладно его любопытство. Тогда это было скорее познание самих себя, нежели познание друг друга. Затянулось на пару лет, вытрепало им обоим все нервы и… нет, не «сделало их врагами» они и не дружили никогда особо, не считая своего особого времяпровождения. Но соперничество у них вышло неслабое. И все, кем хоть в малейшей степени заинтересовывался Иван, в итоге переключались на Феликса. И ему совершенно не хочется думать, как это происходило. — Вань, — вновь выдёргивает его из мыслей Гилберт. — Что ещё? — Как думаешь, таких, как я, много? Иван задумчиво смотрит на Байльшмидта. С чего вдруг он сегодня такой разговорчивый? Его что, теперь постоянно будет не заткнуть? — Надеюсь, что нет. Вселенная не выдержала бы такого количества самовлюблённых придурков. — Ты понял, о чём я. Конечно, понял. Но говорить об этом сейчас не хотелось бы. Слишком большой самоотдачи требуют разговоры по душам, а внутренних сил у Ивана как раз-таки нет. Перегорело что-то внутри, забрав с собой всё желание решать чужие проблемы. — Не знаю. — Какова вероятность, что я никогда и ни с кем не смогу быть собой? — Ты можешь быть собой здесь и сейчас. — Я не про это. Я пытался с бетой, но это совсем не то. Он… — Пожалуйста, только не это! Я не хочу знать с кем ты и как! Это лишняя информация, — всё же срывается Иван, и тут же удивлённо смолкает. Он сам не ожидал такой вспышки злости. Что уж говорить об ошарашенном Гилберте. — Слушай, создай профиль на каком-нибудь сайте знакомств. Может, там найдётся кто-то со схожими… предпочтениями. — Там сидят одни старпёры, — тухло отзывается Гил. — И извращенцы. И тролли. — Моя сестра познакомилась там с девушкой-бетой. Они вместе уже три года. — Так ты поэтому… такой? — Просто создай профиль, — повторяет Брагинский и уходит из комнаты. Подальше от разговоров и советов, подальше от Гилберта. Может, хотя бы в библиотеке удастся позаниматься нормально. Неделя проходит на удивление тихо. Никаких ссор, никаких странных разговоров. Всё опять возвращается к тому, с чего начиналось. Только без негатива. Тихо. Мирно. Скучно. Уж лучше бы они до сих пор конфликтовали. Вернувшись с последней пары, Иван заходит в комнату. Свет не горит, а сам Байльшмидт спит, не укрытый сползшим пледом. Брагинский поднимает край и хочет осторожно, чтобы не разбудить, укрыть Гила. Два красных огонька глаз и шипение препятствуют этому. Гилберт тут же просыпается, растерянно смотрит на Ивана и прижимает к груди всё ещё пытающуюся шипеть кошку. Она на редкость страшна на вид. Драные уши, шрам через глаз, местами слипшаяся от грязи шерсть — такую прелесть ещё поискать. И откуда она взялась здесь, в их комнате, Иван не знает. Пару часов назад её точно не было. — Это что ещё за чудище?.. — Я нашёл её. — Это и так понятно, — устало выдыхает Иван и щёлкает выключателем. При свете кошка оказывается ещё страшнее, чем казалась сначала. — Ты же в курсе, что в общежитии животным не место? — Я не мог её оставить, — хмуро отвечает Гил, крепче прижимая к себе свою прелесть. Прелесть впивается в него когтями и тоже не собирается отпускать. Очаровательно. — Сдашь? — Не говори ерунды, — Иван ни за что не стал бы так поступать не только с Гилбертом, но и вообще с кем бы то ни было. — Как её зовут? — Не знаю. Пока не решил. — Ей всё-таки нужно дать имя. Гилберт молчит почти с минуту, а потом вдруг начинает откровенничать: — У меня когда-то была кошка. Тайком притащил в дом, держал в своей комнате. Даже младшему брату её не показывал, ведь Людвиг мог случайно сболтнуть лишнего при отце. Но потом отец её всё-таки нашёл. — Что он сделал? — Не знаю. Всё, что он сказал мне: «Нет». И больше я её не видел. Собак завёл, чтобы заменить. Но это как-то не то. Не плохо, просто… Не то, — Гилберт вновь хмурится и неуверенно предлагает: — Как думаешь, если я назову её Крыса, она сильно обидится? — Нет, — для этой кошки подобное сравнение является скорее комплиментом. — Почему? — Она похожа. — Её мы не позволим забрать, — обещает Иван. Он понятия не имеет, как можно тайно держать кошку в комнате студенческого общежития. Ей ведь нужен лоток, миски для еды и питья, она будет царапать вещи и, скорее всего, гадить, где не положено. Но Гилберт так отчаянно прижимает её к себе, что иные варианты даже не рассматриваются. — Знаешь, мне один человек нравится... — тихо говорит Гил, почёсывая у Крысы за ухом. Кошка довольно мурлычет и ластится к нему, — как лучше сказать ему об этом? — Я так понимаю, прямо — не вариант? — спрашивает Иван, чувствуя неловкость вперемешку с недовольством. Обсуждать личную жизнь Гилберта ему хочется меньше всего на свете. — Нет, — всё так же тихо отвечает Байльшмидт. Подумав немного, неуверенно добавляет: — Я ему не нравлюсь. Скорее всего. — Что ж, печально, но не удивительно. Тебе оно вообще надо сейчас? Крыса шипит, когда Иван пытается её погладить, поэтому он просто замирает с протянутой к ней рукой, ожидая, пока кошка обнюхает пальцы и поймёт, что опасности нет. Она успокаивается, но всё ещё недовольно смотрит на него, предостерегая от дальнейших попыток погладить. Гилберт рассеянно наблюдает за ними, обдумывая этот вопрос. — Да, — вдруг отвечает он твёрдо, поднимая взгляд на Ивана. — Он особенный. — Так ты влюбился, — сухо заключает Брагинский. Это открытие как-то неприятно жжёт изнутри. Хоть он, вроде как, и рад за друга, принявшего себя, но представить его с альфой невероятно тяжело. Это кажется чем-то неправильным. Должно быть, остатки прошлой категоричности в этом вопросе дают о себе знать. — Какая тебе вообще разница? — вмиг вскидывается Гил, поднимаясь. Крыса недовольно ворчит и пытается уцепиться за его футболку. — Знаешь, забудь. Зря я вообще начал этот разговор. Иван ловит его за локоть, но тут же одёргивает себя и опускает руку. Гилберт недоумённо смотрит на него, ожидая пояснения этой нелепости. — Извини, — сконфуженно бросает Брагинский, избегая смотреть на соседа. Он сам никак не может понять, с чего так отреагировал на слова Байльшмидта. Но когда ему просто нравились альфы — это было одно, а знать, что ему нравится какой-то один конкретный — совершенно иное. — Расскажи мне о нём. Гилберт непонимающе смотрит на него, ожидая подвоха. Что за мазохистские наклонности?.. Иван сам не знает. Однако Байльшмидт садится рядом и пытается подобрать слова. — Да нечего рассказывать. Всё тухло. Он умный. Чуткий к окружающим. Пацифист. Весь из себя святоша благодетельный. Понимающий. С ним можно часами трепаться о всякой ерунде — он не пошлёт. Под такое описание Иван никого подобрать не может. Мало кто терпит Гилберта таким, какой он есть, а среди его прилипал нет ни одного подходящего альфы. Да и во всём студгородке, кажется, тоже. Может, вымысел? А смысл какой? — Он не отсюда? Никто не приходит на ум. Гилберт смотрит как-то странно. Растерянно и как будто сомневаясь. А затем качает головой. — Мы встретились в сети. — И ты всё о нём понял лишь по переписке? — недовольно спрашивает Брагинский. Насоветовал, на свою голову. А что, если это и правда какой-то извращенец? Слишком уж идеальным кажется описанный Гилбертом альфа. Нет. Это не должно быть так. Гилберт заслуживает счастья, ему должно повезти. — Напиши ему. — Бессмысленно, — отмахивается Байльшмидт, даже не собираясь слушать. — Нет, не бессмысленно, — упрямо настаивает на своём Иван. А что, если для Гилберта это едва ли не единственный шанс стать счастливым? — Давай, Гил. Ты никогда не узнаешь, как он к тебе относится, если не сделаешь этого. Гилберт пожимает плечами, бормочет в ответ что-то вроде «Ладно, попробую» и усаживает на колени Крысу, самозабвенно воркуя с ней. — Завалил? — вместо приветствия спрашивает Гил, когда Иван возвращается после самого первого (и самого сложного тоже) за эту сессию экзамена. Физиология без боя сдаваться не хотела, профессор долго сомневался в оценке ответа, мурыжил Ивана, задал ещё несколько вопросов, но всё же зачёл ответ. — Высший балл, — усмехается в ответ на это Брагинский, беря Крысу на руки. Кошка уже пару недель как перестала его шугаться и даже сама порой ластится к нему. — Жаль, — бросает Гил, не отрываясь от телефона. Он набирает кому-то сообщение и выглядит словно даже немного выпавшим из реальности. — Он ответил? — осторожно спрашивает Иван, садясь напротив. Крыса, очутившись на коленях, тут же принимается ёрзать и остервенело вылизывать себя. Несмотря на то, что они с Гилбертом привели её в относительный порядок (ветеринар подтвердила, что это чудище ничем серьёзным не болеет, но выписала кучу препаратов, начиная средствами от паразитов и заканчивая витаминами), краше она не стала. Проплешины — последствия гормонального сбоя — проходить не спешили, а то, что кошка вырывает у себя шерсть, хоть и постоянно пресекается новыми хозяевами, из дурных привычек уходить как-то не торопится. — Нет, — Гилберт опускает телефон и хлопает себя по колену. Крыса смотрит на него скептически, а затем поворачивается спиной, устраиваясь, наконец, на коленях Ивана и даже пытаясь мурлыкать. — Я не сказал ему. Это бессмысленно, я лишь испорчу дружбу. — Гил, ты должен попытаться. Хоть то странное недовольство так и не прошло, Иван пытается себя убедить, что так будет правильно. — Как бы ты отреагировал на такое признание? — нервно спрашивает Гилберт, почему-то избегая смотреть на него. — Я не знаю. Зависит от того, кто бы признался. Гилберт смотрит на него, и по этому взгляду Иван понимает всё быстрее, чем Гил произносит: — Допустим, я. Все звенья складываются в одну цепь, которая так отчётливо стягивается на горле, что Иван почти верит, что его и правда что-то душит. Но это не металл и даже не верёвка — осознание собственного идиотизма, понимание всей нелепости ситуации. Напиши ему, ты должен попытаться. — Я тугодум, да? — выдыхает Брагинский едва слышно — голос куда-то девается. — Редкостный, — так же тихо отвечает Гил и, наконец, отводит взгляд. — Что дальше? — Я не знаю, — всё, что может ответить он. Даже когда Гилберт уходит — сбегает — из комнаты, всё, что он может повторять: — Я правда не знаю. Есть ли вообще во всём этом долбанном мире хоть кто-то, кто способен правильно среагировать на подобное? Не задеть чужих чувств и не дать невыполнимых обещаний. Ведь всё не так, как во всех этих фильмах и книгах, где счастье — это нечто сродни аксиоме (Ведь как же иначе-то? Главные герои проходят через множество преград и наградой им служит великое взаимное чувство). В реальности всё это оглушает неожиданным страхом. Глупо отрицать, что Гил ему дорог. Без общения с ним невозможно представить себе ни завтрашнего дня, ни чего-то далёкого — Иван привык, слишком привязался к нему. К странным шуткам, этим вечным полушутливым перепалкам, уютному ворчанию — ко всему, что делает Гилберта Гилбертом. Но как же тяжело понять, чувствует ли он сам что-то именно с романтическим окрасом. Если вопрос ставить так, что либо их отношения будут такими, либо вообще никакими, если хотя бы допустить мысль о них, как о паре… Иван закрывает глаза и пытается представить это, абстрагировавшись от всего, кроме собственных ощущений. Два альфы. Вместе. Один из них ещё и сын политика, собирающегося баллотироваться в мэры. Общество точно не допустит этого. Останется лишь таиться и скрываться, довольствуясь редкими встречами… Нет, не то. Его чувства. Не мнение окружающих. Страшно. Нет, он не сможет решиться на это. Лишь испортит всё то немногое, что с таким трудом удалось выстроить между ними. Да и «серьёзные отношения» у него не выходят, а от случайных связей его уже тошнит. К тому же Гилберт явно не будет просто увлечением. Он никогда не подходил для такой роли. В комнате темнеет. В трещинках на потолке всё больше угадываются очертания прошлых ошибок, но если закрыть глаза, это лишь усиливается. Крыса лежит на груди и мурлычет. Иван скидывал её несколько раз, но она упорно возвращается, хоть ему это и не нужно. То ли чувствует его терзания, то ли просто хочет поделиться своим теплом — странные создания эти кошки. Хлопает дверь на общей кухне. Крыса вздрагивает и поворачивает голову, чтобы видеть, как заходит хозяин. Иван не смотрит. Просто не может. Дверь в комнату открывается, впуская вместе с Гилбертом тяжёлый запах жуткой алкогольной мешанины. Вот дерьмо. — Где ты был? — как можно спокойнее спрашивает Брагинский, в очередной раз сгоняя кошку. Она встревоженно прижимает уши, косясь на Гилберта, и сбегает под кровать, подальше от грядущего. Иван и сам хотел бы сбежать, да права на это у него нет. В ответе за тех кого вы влюбили… — Тебе какая разница? — глухо отзывается Гил. Не молчит — уже хорошо. То, что он вообще вернулся — непозволительно хорошо. Даже не верится. — Я всё ещё твой друг, — говорит Иван, сам в этом сомневаясь, и поднимается, чтобы включить свет. Говорить в темноте не хочется. Может вырваться лишнее. — Друг… — задумчиво тянет Гилберт, словно пробуя на вкус это слово. Иван знает — оно горчит и жжётся. — Нет. — Нет? — Друзьями мы не были. Херовая вещь — дружить с моралфагом. Гил прижимает его к стене. Иван не сопротивляется, ждёт, что будет дальше. Нож под ребро вписался бы сюда вполне гармонично. Или пара вышибающих дух ударов. Или что там ещё может ожидать один альфа от другого в подобном положении? Инстинкты рвутся вперёд, подавляя эмоции, перестраивая их под себя, под должную реакцию. Но Иван ждёт, запрещая себе реагировать правильно. Гилберт лишь смотрит на него. Долго, внимательно. Свет Брагинский так и не включил, может, оно и к лучшему. — Ты мне даже времени осознать всё не даёшь, — с трудом выдавливает из себя Иван будто и не своим голосом. — Ты шёл к этому не один год. Думаешь, я могу понять себя вот так сходу? Гилберт замирает. С минуту он обдумывает эти слова. Приходит к своему, не сказать, что совсем уж неправильному выводу. — Это не... категоричное нет? — Я не знаю. Не сейчас, — вот всё, что может выдавить из себя Иван, неуверенно отвечая на следующие за этим объятья. Вероятно, сам он никогда не решится. Если только Гилберту не надоест вечность ожидания или судьба не решит задействовать спусковой пинок. — Только не твори никакой херни, пожалуйста. Я всё так же переживаю за тебя.