Безвыходная ситуация

— Сдал? — бросает Иван, не отрываясь от книги, когда Гилберт возвращается с экзамена. После того разговора, произошедшего неделю назад, к теме чувств они не возвращались. Сказать что-то определённое Брагинский по-прежнему не может, а Гилберт делает вид, что и не признавался никогда. Мёртвая точка. Лишь иллюзия того, что всё идёт как раньше. Но даже Крыса чувствует напряжённую фальшь между ними — у неё снова начались проблемы с гормонами и, соответственно, с шерстью. — Завалил. — Проклятье, Гил! Хоть что-то с пар бы наплёл, самый бредовый бред прокатил бы… — Иван не понимает, как такое вообще могло произойти. За оценками ведь Гил не гонится. Преподаватель не стал бы его валить намеренно, все знают, чей Гилберт сын. Понимание наступает внезапно, и Иван не верит в это, просто не хочет верить. Только другого объяснения всё равно нет. — Ты сделал это специально?.. Гилберт не отвечает. Стоит, разглядывая свои кроссовки, избегая смотреть на соседа по комнате. В груди у Брагинского неприятно шевелится предчувствие дурного. И это точно не мнительность. Гилберт подавлен. Из-за экзамена или какой-то ерунды он переживать бы не стал, значит… — Я говорил с отцом, — резко отвечает Байльшмидт, поднимая взгляд и впиваясь им в Ивана. — Он знает. Родди насучил, после того как я отказался участвовать в одном дерьмовом деле… — Гилберт смолкает. Он хочет сказать что-то ещё, но закрывает рот и качает головой, вновь опуская взгляд. — Ничего неожиданного. Именно так, как я и представлял: сказал, что я аномалия, и иметь такого сына — позор. Что меня нужно лечить, что это — гормональный сбой, болезнь. И, как апогей, знаешь, что?.. Я должен заключить брак, в соответствии с его выбором. Разумеется, с омегой. Отчаяние, с которым говорит Гил, окончательно решает всё. Внутри у Ивана что-то ломается. Что-то неприятно рассыпается холодными осколками, пугая, раня, но вместе с тем освобождая. Дышать становится легче. А мысли лихорадочно мечутся, постепенно переводя осознание в план. — К чёрту всё, — выдыхает Брагинский, сам не до конца понимая, что собирается со всем этим делать. — Собирай вещи. — Что? — Мы съезжаем отсюда. Прямо сейчас. Он встаёт и решительно достаёт с верхней полки шкафа свою дорожную сумку, вытряхивая из неё клочки шерсти — Крыса с недавних пор стала считать её своей лежанкой. — Свихнулся? — Гилберт так и не сдвигается с места. Только говорит ещё тише, словно не веря в происходящее. Иван и сам не верит — на это у него нет времени. — Ты-то здесь при чём? — Собирай вещи, — повторяет Брагинский с нажимом, приказывая, как истинный альфа. Сколько бы он ни пытался бежать от своей природы, убеждая себя, что можно жить спокойно и мирно, подавляя агрессию и саму свою суть, это никуда не девалось и вряд ли когда-нибудь денется . Сейчас оно клокочет в груди, заставляя действовать. Если Байльшмидт начнёт упрямиться, скорее всего, он будет просто закинут в машину силой. И не факт, что не с разбитым носом. Но Гилберт вздрагивает, спешно кивает и сам бросается к шкафу, потроша полки в поисках нужных вещей. На сборы уходит полчаса. Крыса вертится под ногами, жалобно поднывая, и они оба запинаются об неё, по меньшей мере, с десяток раз. Конечно, они не бросят её. Она часть их самопровозглашённого клуба бунтарей, она часть их самих. Кажется, на них никто не обращает особого внимания. Многие студенты после сессии уезжают, чтобы встретить Рождество со своими близкими. Два беглеца попросту теряются на их фоне. — Умерли в один день мне, конечно, нравится, но я предпочёл бы, чтобы перед этим было что-то про долго и счастливо, — бормочет Иван, заводя машину. Он не может вынести взгляда Гилберта, слишком уж сильно в нём чувствуется доверие и ожидание, что все проблемы разрешатся из-за их безумства. — Что? — Гил поудобнее пересаживает не менее нервную, чем они, Крысу. Кошка не любит поездки. Но если к ветеринару они везли её минут сорок, то сейчас её ждёт куда больший стресс. Иван протягивает руку и осторожно проводит от лба кошки до кончика носа. Крыса не дёргается прочь, наоборот — успокаивается и ложится, хоть всё ещё и бьёт хвостом. Гилберт хочет погладить её, но Брагинский перехватывает его ладонь и несильно сжимает, переплетая пальцы и избегая смотреть на вытянувшееся в удивлении лицо. — А теперь, пожалуйста, даже не смотри на меня, пока мы не остановимся, — шепчет он, отпуская руку. Гилберт кивает. — Я и правда сошёл с ума. — Куда мы вообще едем? Этот же вопрос задаёт себе и сам Иван. На ум приходит только одно место, и как там их примут — неясно. Вполне могут выгнать, и это будет справедливо. — Мотель? — немного нервно спрашивает Гилберт, рассеянно выглядывая в окно. Он только что проснулся, дорога была долгая. — Собираешься снять комнату, как в сопливых мелодрамках? Гил придерживает кошку одной рукой, чтобы не выскочила, и собирается открыть дверь. Но Иван его останавливает. — Ты мне доверяешь? — ему сложно объяснить всё сразу. Это следовало сделать раньше. Раньше позвонить, раньше написать. И даже с Гилбертом неплохо было бы обсудить это раньше, чтобы не выглядеть в его глазах ещё хуже, чем есть. — Да, — спокойно отвечает Гилберт и улыбается, беря за руку, совсем как Иван несколько часов назад. — Дай мне пару минут. — Что-то не так? — Да. — У нас проблемы? — Нет. — Мы будем играть в угадай-ку? — усмехается Гил, чуть склонив голову. Сейчас он абсолютно спокоен. В противовес Ивану, адреналин у которого иссяк. — Там моя сестра. — О, — по лицу Гилберта отчётливо видно, что он понимает всё катастрофически неправильно. Он ни в коем случае не стыдится Гилберта. Нужно объяснить всё, пока он не объяснил себе всё сам. — Тогда, может, не стоит… — Стоит. — Вань… — по лицу Гила видно, что он хочет сказать какую-то ободряющую хрень, но сдерживается в последний момент. Он не знает ситуации, а обобщённое «всё будет хорошо» — худшая вещь, которую можно произнести для успокоения. Это не поможет. «Хорошо» не будет. Иван накосячил по-крупному, вёл себя с сестрой как полный мудак. Игнорировал все её попытки возобновить общение, ведь дед ясно дал понять, что своим поведением Ольга позорит семью, а значит больше не является её частью. Если, конечно, не осознает свою ошибку и не сделает правильный выбор. Старший альфа, глава семьи, неоспоримый авторитет. Да ещё и бывший военный. Иван мог лишь слепо подчиняться, следовать его словам. Наташа… кажется, он слышал, как младшая сестрёнка тайком созванивалась с Олей. Смелости и упрямства у неё за них двоих. Объяснить всё это Гилберту не так просто. Но Гил не перебивает. Даже не смотрит осуждающе — лишь внимательно выслушивает сбивчивый рассказ, чуть хмурясь. Хмурясь не от недовольства, а, скорее, задумчиво. Иван рассказывает и о своём споре с профессором Яо, своеобразном эксперименте, жертвой которого был Гилберт. Или они оба. Или никто — ведь оба они искренне небезразличны друг другу. Байльшмидт молчит. Проходит несколько минут почти тишины (лишь Крыса вновь возится на коленях Гилберта, пытаясь вырвать у себя очередной клок). А потом Гил усмехается, говорит, что Иван — придурок, и решительно открывает дверь. Как и говорилось в письме, Ольга работает на ресепшен в мотеле, принадлежащем семье её девушки. В первые несколько секунд она не замечает их — вернее, делает вид, что не замечает — занося записи в ежедневник. Тот же, что и раньше, который когда-то дарил ей Иван на один из совместных семейных праздников. Можно ли это считать хорошим знаком? — Нам нужен номер, — пересилив себя, говорит Иван. Он достаёт из кошелька деньги — почти всё, что было накоплено на мелких подработках вроде репетиторства и возни с чужими машинами. Немного, но даже в худшем случае на несколько дней должно хватить. А что будет дальше — даже думать не хочется. — Деньги убери, — несмотря на то, что Иван продолжает упрямо протягивать их, Ольга не менее упрямо игнорирует это, глядя ему прямо в глаза. Тяжёлый взгляд. Причём тяжёлый даже не столько из-за того, что этого хочет сама девушка, сколько из-за того, как сильно откликается на него чувство вины. Оля ничего не говорит о прошлом. Только внимательно смотрит на Гилберта, будто пытаясь разобраться в нём досконально, докопаться до самой сути. Недовольно поджимает губы, но протягивает ключи. Только не отдаёт их: когда Иван тянется, она отдёргивает руку. — Стой. Правила для кого висят? Брагинский поворачивает голову, ожидая увидеть в списке запрет на «совместное проживание двух альф». Ничего подобного там, конечно же, нет. А вот недовольство сестры связано, похоже, с пунктом под номером три — «никаких животных». — Я не отдам Крысу, — мгновенно вскидывается Гил, прижимая к себе кошку. Та злобно сверкает глазами, выглядывая из незастёгнутой куртки. — Мы её не выбросим. Она наша, — вторит Иван, понимая, что сейчас сам рушит единственную возможность устроить передышку и успокоиться хоть немного. Ночевать придётся в машине. Печка барахлит, периодически ломаясь. Замечательная предстоит ночь. — У меня из-за вас будут большие проблемы, — ворчит Ольга, выходя из-за стойки и подходя к Гилберту. — Давай сюда. Спрячу в служебном помещении. — Она не любит посторонних, — нервно отвечает Гил, но кошку всё же протягивает. Та предательски спокойно устраивается на руках девушки. Лишь теперь Иван замечает одну деталь, которая бросилась бы ему в глаза сразу, не будь он сам, что называется, весь на нервах. — Оль, ты ничего не хочешь рассказать? — А ты, Ванечка? — сестра улыбается, едва сдерживая смешок и прикрывает кольцо, поудобнее перехватывая Крысу. — Я всё объясню. Завтра. — Завтра будет чертовски тяжёлый долгий день, — Ольга всё же отдаёт ключи и уходит вместе с Крысой, нашёптывая что-то ласково-ругательное их ручному чудищу. До номера они с Гилбертом идут молча. Слов, подходящих к ситуации не находится. Немного неловкая тишина вполне устраивает их обоих, даже когда они закрывают дверь, оставаясь совершенно одни. Номер выглядит уютным. На комоде и полках много разных мелких безделушек, но они не кажутся лишними, не бросаются в глаза. Обои спокойных тонов, не пёстрые, как показывают в некоторых комедийных сериалах. Старенький телевизор, который верно служит уже не одно десятилетие, почти незаметно примостился в углу. И кровать. Одна. Двуспальная. Игнорировать её никак не выходит. Гилберт садится, спрятав лицо в ладонях. Иван может лишь предположить, каково же ему сейчас. Может, но не хочет. Он и сам вымотан почти так же, как и Байльшмидт. — Я… — Гилберт вздыхает и растерянно смотрит на Ивана. Не нужно быть телепатом, чтобы понять, какие мысли суетливо мечутся у него в голове. Сам Брагинский примерно в той же панике, только права показать это у него нет. — Грёбаное дерьмо. — И не говори. — Так что, мы… здесь. Хрен знает, где, и, хрен знает, на сколько, — нервно произносит Гил, избегая смотреть на Ивана. Кто же они друг другу — до сих пор сложно сказать конкретно. Друзья или любовники? Какой-то промежуточный этап, неопределённо колеблющийся между двумя этими вариантами. Как бы не склонить его случайно к чему-то третьему, и вовсе отрицательному. — И чем мы будем здесь заниматься? Есть варианты? — Никаких. — Могу я?.. — нервно спрашивает Гилберт, глядя на губы Ивана. Отчего-то Брагинскому это кажется странно забавным — спрашивать разрешения, чтобы поцеловать. Но только решиться Гил так и не может: замирает в паре сантиметров от губ, потеряв всю и без того хилую решимость. Иван подаётся вперёд и целует сам, чувствуя, как нервничает Гилберт. Они оба боятся этого. Боятся, что сейчас что-то пойдёт не так. Одно дело общение не столь близкое, которое и так с трудом выходит, и совсем другое — физическая близость. Губы Гилберта тёплые и немного солоноватые. Его приятно целовать. Не возникает никакого ощущения неправильности происходящего или чего-то подобного. Руки Гилберта забираются под свитер, заставляя вздрогнуть и отстраниться. Холодные. Обжигающе холодные. Иван снова касается его губ, почти неощутимо, скорее даже в псевдоцеломудренном порыве, а затем стягивает с себя свитер и мягко толкает Гилберта, чтобы тот лёг. Байльшмидт притягивает его к себе, вовлекает в очередной, на этот раз долгий, поцелуй, скользит ладонями от шеи к плечам, обжигая холодными прикосновениями. С трудом отстранившись от Гила, Иван осторожно, на пробу толкается через ткань. Через несколько слоёв грёбаной ткани. Гилберт шипит, суетливо пытается расстегнуть ремень, стянуть с себя джинсы, но Иван перехватывает его руки, сводит над головой и толкается снова, слыша в ответ сдавленный стон, который Гил пытался сдержать. — Сволочь, — выдыхает Гилберт при следующей фрикции, — давай уже! Ответом ему служит ещё один толчок, за которым раздаётся смех. — Мы куда-то спешим? — Я точно тебе врежу. — Пожёстче я люблю, но не сегодня. Иван отстраняется и максимально неторопливо, демонстративно расстёгивает свои джинсы и приспускает бельё, насмешливо глядя на Гила. — Хорош уже рисоваться, — не выдерживает Байльшмидт, дёргая его на себя и кусая в отместку нижнюю губу. Долго Иван и сам бы не протянул. Но в отличие от Гила, он не хочет торопиться. Не хочет, чтобы сейчас было всё и сразу. Ему хочется медленно изучать, узнавая Гилберта с новой, доселе неизвестной стороны, хочется растянуть близость сначала душ, а лишь после — тел. Кожа ладони, обхватывающей их возбуждённую плоть, кажется контрастно грубой. Движения — слишком резкими. Сбивчивое бормотание Гилберта — слишком тихим. Поцелуи —короткими. Ему мало этого. Похоже, всегда будет мало. Он хотел бы замереть в этом миге, провести так всю вечность: соприкасаясь узлами, вслушиваясь в ответные чертыханья Гилберта, не способного контролировать реакцию собственного тела, и целуя, снова и снова целуя его в губы, не давая опомниться ни себе, ни ему. Может, они оба и сошли с ума, как знать. Но это кажется таким естественным, единственно правильным, что все мысли вместе с противоречивыми чувствами отныне и навсегда покидают его. Гилберт тяжело дышит и широко улыбается, глядя на него. Слов не находится. Нужны ли они сейчас? Разве недостаточно уютной тишины и переплетённых пальцев? — Мы в полнейшей жопе, — бормочет Гил перед тем как заснуть. И это тот редкий случай, когда его выводы не пробуждают в Иване никаких внутренних конфликтов. Да, они в жопе. Полнейшей. И им из неё не выбраться. У них есть лишь несколько дней. Или две недели, в лучшем случае. Пока не закончатся зимние каникулы, пока не хватятся двух исчезнувших студентов, пока не выяснят, что уехали они вместе, и пока не определят, куда беглецы отправились. Нет, ну а что им делать? Скрываться, переезжая из мотеля в мотель? Во-первых, для двух альф это подозрительно. Во-вторых, где на это взять деньги? Где-то осесть и устроиться на работу? Опять же, нужны деньги на первое время. Да и куда можно устроиться без образования и опять же, не вызвать лишних вопросов и ненужного внимания? Спрятать Гилберта у Оли, а самому вернуться в университет доучиваться? Это нечестно по отношению к нему. Да и два с половиной года кажутся невыносимо долгим сроком. К тому же, наверняка кто-то видел, что уезжали они вместе. Гила всё равно найдут. И у сестры будут проблемы из-за них. Пойти на риск. Заявиться к старшему Байльшмидту и в лицо высказать всё, что сейчас суетливо мечется в груди, окутывая душу липким страхом. Это вполне может сработать. Если только цель Ивана — красиво самоубиться. «Здравствуйте, я совратил вашего сына» — сколько секунд пройдёт, прежде чем он вылетит из окна офиса?.. Но если придумать какой-нибудь обходной путь или построить разговор так, чтобы отец Гила хотя бы выслушал и задумался, если построить речь так, что она не оставит его безразличным… Нет. Сын политика — аномалия. Если хоть кто-то это узнает, это вызовет огромный скандал, загубит карьеру старшего Байльшмидта, поставит крест на учёбе Людвига, а о самом Гилберте и подумать страшно. Так что, они заложники безвыходной ситуации. Нет ни единого шанса, что они смогут быть вместе дольше двух недель. И нужно прожить эти две недели максимально счастливо, чтобы было хоть что-то светлое для них обоих, что-то общее, о чём они будут вспоминать, что будет придавать им сил. Гилберт прижимается к нему во сне. Иван крепче обнимает в ответ, вдыхая тяжёлую кисловатую смесь их запахов. Странное сочетание, непривычное, но кажущееся единственно правильным. Это успокаивает, позволяет забыться, отрешиться от проблем, сосредоточившись на приятном, единственно важном сейчас. Всё же, стоит обсудить это с Байльшмидтом. Возможно, с обоими. Но не сейчас. И уж точно не завтра. Ольга права – это будет чертовски тяжёлый и долгий день.