Это дни нашей жизни

Думал ли кто-нибудь и когда-нибудь на этом свете, что можно так сильно любить? Я никогда не называла Роджера «дорогой» где-нибудь, кроме своих собственных мыслей. Я бы не смогла повторить той интонации, даже не пыталась, но ни для кого другого он не был дороже и ядовитее, чем для меня. Мне довольно скоро пришлось отбросить все свои мечты о том, каково это – любить знаменитость, такую непостоянную, всем доступную, обещающую наперед так много, что не было никакой веры в такие нужные слова. — Придурок! — я кричала ему прямо в лицо, сгорая от воспламеняющего коктейля ревности, всепоглощающей страсти и жгучей боли где-то в области солнечного сплетения. — Знал бы ты, как же я тебя ненавижу! И каждый раз, когда я это говорила, меня разрывало на части от того, как сильно я его любила. Роджер держал меня за запястья, от него пахло алкоголем, сигаретами и другой девушкой. А, может быть, последнее мне всего лишь показалось, но я не хотела знать. Я бы умерла, наверное. Очевидным было лишь то, что моя любовь к нему была на грани помешательства, но мне было бы гораздо легче излечиться, если бы он не любил меня так же. Любовь – это не чувствовать страха и улыбаться, когда тебя ведут на расстрел. Стоять смирно и продолжать! У меня были сережки в форме вишен, алое шелковое платье и тугие кудри, тягучий фруктовый блеск на губах. Роджеру нравилось, когда я садилась на его колени, нравилось чувствовать запах лака для волос, которым я пользовалась, а еще дымно-пряные духи, он сам говорил мне все это. «Шалимар» - обещание вечной любви, воплощенное в садах. Он говорил, что я – единственная девушка, которая может заставить его остаться. Я говорила, что он был единственным парнем, к которому мне всегда хотелось вернуться. Страсть не просто делала тебя слабым – она убивала. И не медленно и верно, а стремительно: раз, и ты ничтожество, семенящее перед объектом своего обожания. Чувство постоянной опасности воспламеняло и делало меня смелой. Настолько смелой, что я оставалась с ним снова, и снова, и снова, не понимая и не принимая потери собственной идентичности, растворенной в его песнях, жестах и шагах. Пока Роджер был в туре – он все еще был моим, а когда он был рядом – я была его. У меня были светлые хлопковые джинсы и полосатая футболка, собранные волосы и угольные стрелки с концами такими острыми, что о них можно было порезаться. Я лежала на коленях Роджера, пока он курил, и держала целую тарелку персиков. Сочившийся из них сок оседал на губах, а невероятную сладость, от которой першило в горле, я перебивала красным вином. Я была влюблена и мне было больно. Картинка перед глазами разрывалась, как заевшая кинопленка, и я больше не видела никаких розовых садов, обещанных Роджером в самом начале. Горькое разочарование отравляло, но была ли я готова отказаться от всего этого? Этих фестивалей, тесных трейлеров и постоянного закулисья с запахом жженой резины и кожи? От Роджера? Я поцеловала его, прижимаясь к крепкой груди всем телом, от меня пахло розмарином и тимьяном. Персики, разрушившиеся на моих губах, передались и Роджеру. Мне хотелось его убить от того, как сильно я его любила. — Знаешь, — он выбросил сигарету и провел большим пальцем по нежной коже левой скулы, пока я пыталась не оглохнуть от гула собственного сердца. — Иногда мне хочется придушить тебя, чтобы ни один человек на свете не смог бы тебя полюбить сильнее, чем я. — Ты конченый, — я крепко его поцеловала. Вовсе не обязательно было говорить ему, что часто я хотела того же. — Я распадаюсь на части, когда я с тобой.