Баг с любовью

Уважаемые читатели, снова я лезу в это болото, снова пишу что-то длиннее 10 страниц. И заранее предупреждаю всех беременных, старых, конвульсионных и эпилептиков: я пишу про любовь, а в любви без мата не обойдешься. Тут будут гаденькие словечки, любимые мной длинные описания, погружения в слова. Пожалуйста, читайте внимательно, потому что даже в одном непрочитанном слове может прятаться история! С тяжелым сердцем, ваш Tikki.

Человечество живет, подсознательно веря, что реальности в том виде, в котором они видят ее двадцать четыре часа в сутки, не существует. Что все вокруг какое-то подобие компьютерной игры. Сложная, бессмысленная, а иногда безумная и кровавая. Компьютерный симулятор с полным эффектом присутствия. Это ведь забавно, да?

      С Ромкой Шершневым они закорешились еще на курсах: приятель тогда только окончил первую вышку, грезил о великом, Егор — просто требовал подтверждения своим знаниям. Из Беркова-то программист, как из Ромки — пеликан на снегоходе, а вот с геймдевом выходило что-то сносное, уж получше немощных попыток кодирования.       Егор-то вообще уже прошаренный малый: на Kickstarter’e три года назад сорвал джекпот, вырвался в топ и за каких-то четыре недели заработал реальные бабки на проект. Хоррорюга не то чтобы вышла в итоге потрясной, но гордостью можно было проломить пол: и на заставке, и в титрах — «Георгий Берков». Они эту «Falling down» тянули резиной год: сначала с командой траблы — пришлось искать лвл-дезигнера, потому что прежний слился, — потом Вера Марюшина, креативщик проекта, залетела от своего треклятого Павлуши, а тут уже не до игр совсем, да и в целом залупались, как гады-скотины-лентяи. Они тогда галопом по всем стадиям пробежались: первые колокольчики отрицания, потом Деня, художник, гневно швырявший посуду в стены, потом Вера со своим: «Егор, блять, ну мудаком не будь. Я только на пятом месяце, я смогу, я выдержу!», а там и до депрессии добрались — весь концепт казался каляками пятилетнего ребенка. И когда уже подумывали слиться, забить на все огромный детородный, Егор взбеленился — столько сил потрачено, кружек кофе опустошено, а они выебываются. Короче, на место всех поставил, а там и до пятой стадии «принятие» недалеко.       После мощного взрыва популярности всё как-то поугасло. Верка нянчилась с детёнышем, играя в мать-заботушку, Деня уехал покорять талантом забугорье, Тоша, программист, каких еще поискать, ушел в другую студию, а Егор вообще свалил на Бали. Так и распался командный дух. Нет, они, конечно, созванивались, даже в общем чате Whats-app отправляли друг другу фотки-гифки и посылали приглашения на праздники, но это всё — старательные попытки скрыть друг от друга, что их «вместе» — уже далеко, что один квестовый хоррор смог разрубить всё то, что так тщательно срасталось в институтские годы. Берков знал, что большие проекты всегда идут двумя путями, и либо вы переживаете кризис, сжимаете зубы и вырываетесь вперед, либо задавит рутиной, придушит обязанностями, а выползти — непосильная задача. Так в их случае и вышло. Поэтому как-то незаметно переименовал «Верунчика» в «Веру Марюшину», «Тошку» в «Антона Карельного», а с Деней и вовсе потерялись — на связь он выходил редко, погруженный в мольберт на Berliner Platz 3.       К концу лета 16-го года Егор понял, что нужно валить от кокосов, балийских закатов и загорелых мулаток и возвращаться в геймдев. Купил билет на ближайший рейс до Питера, собрал шмотки и свалил. В родном городе прохладнее, мрачнее, даже на сердце давило первые два дня, но Берков ехал не за этим, он стремился к цели. На Василеостровской его однушка-студия едва не покрылась плесенью: он из нее отчалил на полгода и без раздумий и сожалений жарился на солнце и покорял волны.       По возвращении Егор решил все быстро и безболезненно. Покопался в телефоне, нашел нужные контакты и в три секунды организовал собеседование на курсы, о которых пищали из-за каждого угла. Ему просто нужно было, душа требовала, а тело, пресытившись песками Бали, мечтало о хардкоре. Ему хватило недели, чтобы доехать до родителей, потрещать за жизнь, отдать матери ключи от квартиры и съехать. Выпить крайнюю чашку питерского латте в кафешке у Ленинградского, прыгнуть в поезд и умчать в неизвестность.       Москву Егор не любил от слова совсем. Ни шумные автострады, ни прущих со всех сторон прохожих, ни скоростной режим мегаполиса — не переносил он этого, душило. И если бы не планы, не сунулся бы в этот муравейник даже с золотыми горами. Он вообще не особо любил деньги, хотя с детства засунули бриллиантовую соску в рот, а он и хавал: и квартиру на восемнадцатилетие проглотил целиком, и от машины не подавился, а от кредитки и вовсе пришел в восторг. И ведь все не как у людей. У однокашников — дача с банькой, уют в семье и салат оливье на Новый год, у него — пробирающий до костей холод пустой квартиры, гувернантка в накрахмаленном переднике и старый лысый хрыч с экрана плоского кинотеатра. Егору хотелось любви, и его любили, но по-своему.       У родителей, грызших твердую корку инвестиционных сделок, не было времени на подрастающего сына, но деньги-то были, и они, наплевав на отчий долг и камины-очаги-семейность, оплачивали его статус «любимого дитя» купюрами. Так и жили. И в каком-то смысле Егор был им до чертиков благодарен: геймдизайн — удовольствие недешевое, а за разработку монеты откатывались чуть ли не ежесекундно.       Квартиру снял на Бауманской, поближе к учебе. Заказал транспортировку любимой бэхи, его мармеладно-апельсиновой красотки, чтоб не позориться в метро, и принялся ждать.       Собеседование прошел успешно, он в этом даже не сомневался: опыт разраба и готовый проект сделали свое дело, и к октябрю ему уже подогнали пропуск.       Там всё и завертелось. Первые пары, знакомство с такими же гикнутыми на всю голову, совместные брифы и даже пару-тройку внеучебных попоек Егор перенес легко. Одногруппники его ценили за ладность мысли, уважали и с нескрываемым восторгом наблюдали, как перекатываются мышцы под рубашкой. Он отличался от них и к моменту становления игроманом не заплыл ленивым жирком, продолжая тягать железо в спортивном клубе у дома.       А потом, на третьей неделе, к ним перевелся Рома Шершнев, и тут, словно в сказке, они нашли друг друга в море ботаников, летсплейщиков и ПК-дрочеров. Егору мелкий, субтильно-ладный, вертлявый мальчишка понравился сразу. Рома искрил, сиял и заваливал тиммейтов миллионами годных (и не очень) идей, постоянно возмущающийся и ворчливый, он приковал к себе не только задумчивого Егора, но и остальных. Шершнев был малолеткой не только по возрасту (ему на тот момент едва стукнуло восемнадцать), но и по духу: мог нестись в клуб после шестичасовых пар, раннего подъема и в вечном позитиве. Даже пытался подкупить Егора, не переваривающего ночную жизнь и алкогольные вписоны, а когда понял, что это бесполезно, в три секунды успевал намутить компанию и сваливал в очередной клубешник. И при всем при этом он был гением программирования, лопатил коды пачками, покорял Python одним взглядом и мутил реально охуенные темы — Егору такое и не снилось.       А когда в конце года они объединились в пару, протащили новый проект и с успехом вытянули мобильную адвенчуру, то и вовсе сдружились. И Ромка Шершнев превратился из шумного, костлявого элемента в близкого по духу и увлечениям приятеля. Они гоняли вместе на форумы, новые релизы прокатывали на Егоровской PS4, даже ночевали вместе на Бауманской. А летом 17-го года Егор схватил трепыхающегося Шершнева и утащил на каникулы в Испанию, потому как мелкий шкет, тративший последние рубли на учебу, не мог себе позволить такие пируэты.       Они шатались по Барселоне, купались в прохладе испанского моря, завтракали ставридой с чаколи у Torre Glories и из окон el Palace Barcelona влюблялись в город. Рома курил на балконе, стряхивал пепел в позолоченную пепельницу и млел от восторга. Посетили несколько раз U-TAD CENTRO UNIVERSITARIO на фестивале разработок, где Шершнев втайне завидовал лингвистическому потоку Беркова: тот болтал на испанском похлеще, чем на родном русском, таскал его от стенда к стенду и шептал мягким, глуховатым шепотом на ухо, объясняя тонкости.       Потом Берков свалил на месяц в Питер повидать семью и в какой-то момент, дегустируя наварру с каракатицами в питерском ресторане, понял, что ужасно соскучился по Шершневу и что впервые за долгое время нашел себе по-настоящему дорогого сердцу друга. Месяц тянулся, словно заколдованный, а под конец этой пытки Егор впервые в нетерпении ехал в Москву. Они тогда договорились, что Ромка встретит его на вокзале, и от предвкушения сводило лопатки.       Лето с Ромой закончилось быстро: Шершнев практически перебрался на это время к Егору, и они вместе разбавляли солнцепек увеселительными культпоходами. Берков даже пробовал затащить друга в качалку, но тот без энтузиазма поделился: «Ты только пойми правильно, но мне качаться не для кого. Себе я нравлюсь и таким, а девки у меня в печенках сидят. И вообще, не везет мне с ними!» и свалил на балкон курить. Ворошить это осиное гнездо Егор не стал, у него самого табу на отношения с женщинами, но эту историю он вспоминать не любил.       Ближе к Новому году кураторы курсов выцепили их в коридоре и предложили дело: Берков и Шершнев набирают команду, делают игру, а к октябрю 18-го года вытаскивают ее в Минск на DevGAMM. Они согласились практически сразу. Из трудностей — набор людей. Пришлось не без усилия позвать девчонок с графического- и visual-отделений. И несмотря на все опасения, ни Аня Кашина, ни Сабина Мусбекова не подвели. На Рому и Егора смотрели исключительно по делу, о любви и прочих бабских ценностях не болтали почем зря, ласты не подкатывали, и к сентябрю их совместная работа «Black vision» нашла свое лицо. Кураторы наготовили им постеров, наклеек и мелкой хероборы для их проекта, помолились и отправили с Богом.       В самолете Ромка дрожал мелкой рябью, нервно кусал губы и готов был выйти в аварийную дверь, Егор понимал, что первое глобальное мероприятие обычно так и воспринимается — с истериками и изломленной психикой.       Они приезжали накануне, поэтому могли в ресторанчике их отеля позволить себе выдохнуть. Сабина утащила Аньку на дегустацию свиных ребер, а Егор старательно следил, чтобы белый, как мраморная статуя, Рома не плюхнулся в обморок. С этой задачей он справился, а вот с собой, когда в дверях вдруг встретился глазами с Верой Марюшиной и Павликом, не смог. Захотелось грызть столешницу. Он даже попытался утащить обожравшегося на нервной почве Ромку в номер, пытаясь избежать «радостной» встречи, но не вышло.       Первой подошла Вера в красивом розовом платье, уже без пуза, снова худенькая, с маленькими прорезями морщин у голубых глаз. Ох, как Егор раньше любил это лицо, эти кудрявые темные локоны, изгиб девичьего плеча и ровную осанку. Любил да не долюбил, видимо. — Какие люди, сам Георгий Берков! — Павлуша липким слизнем вылез из-за Веры и протянул руку в счастливой улыбке. — Сколько лет-то прошло? Два года? Как ты, чем занимаешься? Хотя нет, не отвечай! Раз в Минске, то на DevGAMM, да? — И тебе не хворать, Павел! — Егор с неохотой пожал теплую, чуть влажную ладонь. — Вы тут какими судьбами? Вера его рассматривала, Берков это понял сразу, но уже не билось ничего внутри, даже не дернулось в исступлении. — Мы туда же, у нас игра вообще улет, хотим вот блеснуть завтра, — делился Павел, а потом вдруг перенес взгляд Егору за спину. — Это твой приятель? Ромка дипломатично кашлянул, поднялся на ноги и тоже совершил мужской обряд приветствия. Его рука в Павлушиной казалась детской, игрушечной, но глаза сияли уверенностью. — Я Роман, программист. Мы лучшие друзья, — и даже не моргнул. А Егор даже вздрогнул, до того засело внутри. Лучшие. Друзья. И тепло так стало, даже на Павлушу и Верку как-то похер. — А сколько тебе, если не секрет? — Павлуша изогнул брови, решил давить на возраст. — Двадцать, а что? — Да молодой ты больно для программиста, опыта в двадцать маловато. Рома не ответил, лишь улыбнулся через силу сжатыми в полоску губами. Он не любил разговоров про свой возраст и презирал тех, кто меряет жизненные достижения датой рождения. Вера изумилась настолько, что даже поднесла руку ко рту и вполне сносно отыграла свою партию: — Егор, ты-то и с другом? Вот это выход! У тебя ж отродясь близких не водилось, вечно всех отшивал и в гордом одиночестве шатался. Егор хотел возразить, но не успел. Рома вцепился ему в локоть, сжал до боли своей крошечной ладонью и жестко хлестнул речью по Веркиному самолюбию: — Девушка, я вас не знаю, но давайте без этого. Егор — хороший парень, отличный друг. И вы, конечно, простите, но нам пора, завтра сложный день. И без прощаний, без поклонов в ноги утащил Егора в номер. Берков даже не успел возмутиться.       А потом всё остальное, весь следующий день, можно пропустить: и регистрацию впопыхах, и румяное лицо ожившего Ромки, и автографы, и несколько затяжных лекций от уже успешных студийных разрабов. Всё можно было пропустить, стереть ластиком и уничтожить, потому что в девять вечера по минскому времени Егор сжимал дрожащую ладонь рыдающего Ромки, приобнимал со сжатыми кулаками девчонок и с ненавистью смотрел, как одуревшему от счастья Павлику и Вере Марюшиной вручают сертификат. Обыграли, суки. Справились. — Рома, Ромка, ну хватит, чего ты? — Егор в железной хватке держал предобморочного Шершнева, правой ладонью вытирая мокрые дорожки. — Это всё яяя виноват… ык! Не справился, где-то залажал, Егооор, прости! — и снова вой в правое ухо. — Брось ты это, дурак! На следующий год попробуем еще раз. — Не попроообуем, — трясся комочек слез, — я проебался, Берк, просто в нуль! Как можно было так… блять… — Рома! — А эти, ты посмотри на них! Лыбятся стоят, гады. Я же видел, что ты с этой Верой в терках, там понятно всё сразу — смотрел на нее по-особенному, — и вытирает рукавом толстовки щеки, а глаза — как две щелочки. — Я для тебя хотел выиграть… чтоб ты им нос утер, а не смог. Рядом всхлипывали девчонки, и этот рыдающий табун нужно было реанимировать. Егор повел пальцем, и все двинули следом. А там, в коридоре, где нет ни журналистов, ни посетителей, рассказал, как он благодарен за то, что они вообще оказались здесь, и как прекрасно, что мир смог окунуться в их работу. К ним даже подходили спонсоры и предложили поделиться контактами, а в этом их главная победа. Сабина и Аня поутихли, даже слегка повеселели, а вот Рома выглядел не лучше побитой собаки. — Я в номер, можно? Им еще нужно было достоять часа два на точке, но общим голосованием решили, что потерявший самообладание Шершнев только отпугнет посетителей своей красной опухшей мордой, поэтому Ромку отпустили, повелели спать.       Берков злился на себя, на чертового Павлушу, на Верку, которая три года назад трахнула его в душу и съебалась в закат, даже на Ромку. Егору тоже хотелось рыдать, но он не мог: воспитание не позволяло, да и не умел он вот так, во все горло и с хрипами. А хотелось ведь до ужаса, до дрожи заплакать. Обидно до чертиков, но вины Шершнева тут не было, просто не дотянули слегка, не хватило амбиций. Зря корил себя Ромка, да и девочки слезы пустили сдуру — Павлик ведь увидел, ухмыльнулся победно, даже рукой тогда со сцены помахал, ублюдок.       К одиннадцати начало пустеть, и Егор отпустил девчонок отдыхать. Сам собрал точку, закрыл на ключ шкафы, проверил розетки. Спать хотелось ужасно, сил катастрофически не оставалось, а живот требовал пищи — за день он перехватил какую-то булку и две чашечки зеленого чая. Отписался Ромке, но тот не ответил, и Берков от греха подальше решил сначала проверить, как там спится утомившемуся Шершневу, а лишь потом идти в ресторан и утолять накопившийся голод какой-нибудь сочной рулькой.       В гостинице подуспокоилось: участники первого дня уже покинули номера, убежали покорять клубы ночного Минска и праздновать завершившуюся битву. На ресепшене милая дама охотно поделилась информацией: «Да, мистер Шершнев в девять сорок приехал, да, ушел в номер, нет, в ресторан не спускался. А! Был с бутылкой! Еле на ногах стоял». — Вот пьянь мелкая, — решил вслух Егор и двинулся в комнаты. На пятом этаже было тихо, и Берков в этой ласковой тишине с удовольствием дотопал до 503, клацнул ключом и вошел.