Баг с любовью

«Sometimes it just takes a moment to forget a life, but sometimes life is not enough to forget for a moment. Иногда хватает мгновения, чтобы забыть жизнь, а иногда не хватает жизни, чтобы забыть мгновение.»

      В номере воняло табаком, алкогольными парами. На полу нашелся Ромка. В позе страдальца, с бутылкой недорогого виски и зажатой сигаретой в зубах. — И за что пьем? — Берков присел рядом и хмуро осмотрел приятеля. Тот выглядел, мягко говоря, хреново. Светлые волосы в хаотичном беспорядке, глаза стеклянные, с лопнувшими капиллярами, а внутри — вселенская обида и горечь поражения. Друга нужно было вытаскивать, хотя хотелось придушить двумя руками. Мало того, что прожег ковер и теперь платить придется, так еще и в комнате воняет похлеще, чем в кабаке. — О, Его-о-ор, — протянул малолетний пьянчуга и в счастливом порыве потянулся вперед. — Нет-нет-нет, никаких объятий, пока не протрезвеешь! — и оттолкнул мягко, вернув в прежнюю позу. Ромка нахмурился, казалось, что на этот раз вектор обиды уперся Егору в подбородок. Еще и смотрит исподлобья, буравит мутными глазами. Красивый черт, породистая лошадка. — Берк, ты вообще не понимаешь, да? — И пока Берков действительно ничего не понял, успевает выцепить бутылку и приложиться одним большим глотком. — Рома! Отдай! — И снова отбирает под гневные вопли. Ромку ведет, он едва не валится на пол, но в последний момент цепляется за Егоровскую рубашку. — Егор, верни… блять… бутылку! — трепыхается мелкая рыбешка. — Я как друга прошу, а ты… бляяя! — Ты себя видел вообще? Какая бутылка? Спать иди! — Отда-а-й! — Рома, я тебе сейчас шею сверну, если не заткнешься! Только попробуй мне протрезветь завтра и сбежать, точно пришибу. Шершнев бесится, толкает Егора в грудь, но полудохлая килька — не ровня берковскому телу, тот с места и на сантиметр не сдвинулся. — Берк, ненавижу тебя, отдай! — и опять кулаком молотит. — Я… я… уйду сейчас! И вскакивает на ноги так резво, как будто и не пил вовсе. Даже успевает показать фак длинным пальцем. Даже до двери доходит. — И куда ты попрешься? — Егор хватает за свитер раньше, чем приятель успевает взяться за ручку. Ромка с вызовом выпячивает грудь: — ПИТЬ! — Да ты уже бухой, Рома, просто БУХУЩИЙ! — Ну так и отвали от меня! Берков, блядь! — Не беси меня, пока я добрый! — Хочу и буду бесить! — и опять развернулся, намереваясь удрать в холл, а там уже до лифта рукой подать.       Берков выдохнул весь воздух из потяжелевшего тела. Тут нужен другой подход, неправильную он тактику выбрал. — Ладно, тащи бутыль, — и отпустил. Ромка повернулся на сто восемьдесят, взгляд дикий, изумленный до глубины души. — Что? — Что слышал, — Егор скидывает рубашку замерзшими пальцами, хватает из дорожной сумки майку, — пить будем. Лучше уж со мной, чем с хуй пойми кем. — Ты же не пьешь! — Не пью. — И ты злиться не будешь? — Не буду. — Даже не побьешь? — Глупости не говори! Я тебя пальцем за два года не тронул. — Ага… И шмыгнул носом, поплелся за бутылкой. — Чем-то недоволен? — Нет, все хорошо. Давай… пить, что ли.       Рома вытащил из бара два стакана и колу, но Берков покачал головой: если и пить, то нормальное пойло, а не девчачьи коктейли. Хотя… — Ну, чин-чин, типа? И выпили залпом. А закусывали спизженными Ромой крекерами. Егор развалился на софе и гладил рукой тафту покрывала. Пил он эстетично, закинув ногу на ногу, и Ромке стало завидно, что он, как бомж придорожный, уселся бухать из горла на полу. Беркову нравился вкус, хоть и не пил уже сколько. Год? Два? Три? Долго, короче, не пил. Даже в руки не брал. Не хотелось просто, не цепляло. Пугало до дрожи в коленках…       Они последний раз с Тошей и Деней набухались после сдачи проекта. Взяли тогда в «Парусах» водку, пакетированные соки, баночку лимонных маслин, чипсы и погнали к Тоше на квартиру. Правда, решили заехать пожрать, немного покуролесили на Думской, выдули несколько шаров и уже по намеченному — к Антону. А там… набухались, в общем.       Деню выворачивало весь следующий день, он умело обходил любые разговоры про ночь и прятал засосы на белой шее. Егор помнил не всё, но это — почти в деталях. Денис тогда шутил, что это Тоше башню снесло, и он так к нему присосался, но Берков знал: Антон Карельный в тот вечер не трогал Деню, потому что это сделал он, Егор Берков.       Он абсолютно не осознавал, почему вдруг решил прикусить чужую шею, но венки под языком на шее друга помнил еще долго. Это сделал он. Не Антон. И Деня тогда пытался отбрехаться, даже приплел Тошу, который и муху-то пальцем не обидит, но зря. Потому что он. Не Антон.       Тему эту замяли, но через неделю Егора вызвонил Тоша. Поговорить. Они встретились в баре у Маяковской, заказали напитки: Антон — водку, Берков довольствовался колой. — Он уезжает в Берлин. — Как? Зачем? — Егора дернуло. А планы? А новый проект? А они? Друзья же! Даже Верка не знала, да вообще никто не знал, что Егор Берков нашел себе отраду. — А ты подумай. Думать не хотелось, Егор вскочил, накидывая куртку, на ходу достал телефон, но Тоша перехватил. — Он не ответит, не пытайся. Квартиру уже сдал. Как? Деня? Сдал? Тот, с которым до утра писали диздоки, с которым оплакивали сучку-Верку, с которым и в огонь и в воду? — Я… не понимаю. Мы ведь… Антону принесли вторую стопку и сырную тарелку. Он снова опрокинул, поморщился, заел маасдамом: — Я вообще не хотел сначала приходить, но меня уже задолбало его нытье. И ты задолбал, — он кивнул на стул. — Ты садись-садись, разговор не короткий, послушаешь, может, в будущем глаза раскроешь. Егор вернулся на стул, но в голове крутилось «Берлин. Деня. Уедет». — Знаешь, Берков, в печёнках у меня уже этот проект сидел еще на старте: эти твои собачьи взгляды на Веру, этот бесячий концепт, Деня, которого штырило от тебя, как от водки. Егор поднял глаза. — Что? И столько вопросов, что и ответов не хватит. Тоша выцепил пальцами сыр, мазнул в мед. — Во-о-от, вот это лицо я мечтал увидеть каждый раз, когда он ревел. Представляешь, приходил ко мне, курил паровозом сигарет пять, а потом рыдал до потери сознания. Типа задолбало его все, что проект хочет бросить, что ты его никогда не… Ну ты понял, не глупый. Мутило жестко, хотелось нажраться. Перед глазами лицо Дени: вечно веселый, с доброй, перебитой усталостью улыбкой, в своих бессменных толстовках XXL, висящих мешком на маленьких плечах. — Бля, Тох, какого… — не успел, Антон перебил. — А ты не удивляйся, ты просто тогда нихуя не понимал, оно и понятно — типа натурал, текущий от каждого Веркиного жеста. До сих пор не отошел от того, что тебя со всеми своими денежными мешками променяли? Ну да, дерьмо случается. А вот Деня в это залез с ногами. Носился с тобой, как с новорожденным, до утра тебе лепил документацию, ночами не спал. Думал, что ты заметишь, что поймешь и выберешь, а ты ни в какую — Вера то, Вера се. Егору становилось всё страшнее. Он прямо-таки на глазах превращался в еще большего урода, чем казался в зеркале, когда брился по утрам. Деня. Его. А он… И как-то никакого отвращения ко всему к этому, просто стремительное осознание своей убогости. Как он не замечал? Как не понял? Это же и правда… видно было. Если подумать, если приглядеться, то маленькими шагами и неуверенными поступками Деня, будучи тогда старше на год, пытался занять хоть какое-то место в жизни Беркова, а тот… тупо не усмотрел. Потому что был занят девчонкой, потому что… просто потому что. Никаких оправданий тут не нужно.       Егор с детства знал, что с ним что-то не так. Сначала он влюблялся резко и необдуманно — в девушек. Пытался быть нежным и чутким, кротким и мягким, но гены давили на мозг — отец не отличался положительными качествами и при необходимости мог одним точным и незамедлительным выстрелом убить человека, не дрогнув. Берков помнил, каково это — видеть, как перед твоими глазами кто-то «уходит». Не домой, не в гости, не на праздник, а насовсем. До бесконечности. Но не это важно. Важно то, что позже Егор заметил: жестким, звериным шагом, без тени улыбки, с кровью в глазах его вело на парней. Он старался. Честно старался побороть в себе эту мерзость, не падать туда, где гноится пороком, где все так презираемы обществом, где каждое действие — «отвратительно, противоестественно, неприемлемо». Но не выходило. Он помнил всех: Валечку из девятого «А», с маленьким колечком в ухе, тонкими пальцами и совершенно чудесной улыбкой — ему хотелось трахать Валечку на столе в школьном кабинете; Сашу Кетова, их куратора по внеучебной программе — Егор мечтал засунуть свой член ему в рот и кончить; Максима Летовского, приятеля по фитнесу, куда его пропихнул отец — он грезил о том, как Максим будет рыдать.       Его мечты сливались с реальностью, и иногда, когда он смотрел на свое отражение, хотелось выть. Вот он, обычный мальчишка со своими тараканами, а кто же тот, который внутри? Который не с нежностью сжимает чужую ладонь, а с ядом из глаз — горло. Он раз за разом изучал себя: Егор был крупным парнем, подтянутым, такой и забить может, с аккуратным ежиком темных волос, с темными, почти черными глазами и, видимо, с чем-то таким же черным внутри. От отца ему досталась небольшая горбинка на носу, острый, почти режущий взгляд и широкие плечи, от матери — почти ничего, что можно взять от женщины, разве что мягкость, которую так часто вытягивал наружу, чтоб не почернеть на глазах у всех.       И в какой-то момент, когда он, задолбавшись от всего этого, прижал рыдающего от непонимания Валечку к стене, понял — нужно завязывать.       И он завязал. Влез в геймдев, забаррикадировался изнутри цементом и не позволил себе и мысли против. Избегал всего, что вызывает дисгармонию в глубине, что давит на черепную коробку и точит с воплями измученное «я». Он понимал, что вряд ли вытянет это, что когда-нибудь сорвется, но в первое время с успехом играл в хорошего мальчика. И настолько ему приглянулась эта роль, что в какой-то момент он попросту заигрался. На горизонте появилась Верочка.       На первом курсе универа, когда им едва стукнуло восемнадцать, Егор подумал, что излечился: розовощекая, удивительно цепкая и по-мужски деловитая Вера влюбила моментально. Ей не нужны были ни деньги, ни положение в обществе, ни что бы то ни было, кроме Егоровой любви. Она на удивление не пилила его за увлечения компьютерными играми, потому что сама нырнула в эту сферу, и Егору казалась едва ли не ангелом, спустившимся с неба. Весела, приятна в общении, гармонична с собой и с миром, она быстро оцепила Беркова вниманием. Они частенько миловались в парке, устраивали романтические встречи, закидывали несчастных лебедей хлебом — Вера любила окружать заботой даже тех, кто в этом не нуждался.       Тогда же и заобщались с тихим от природы Тошей, с вечно радостным Деней и каким-то образом потихонечку начали сливаться в одну команду. Потекли первые идеи проекта, потихоньку появлялись наброски.       И всё шло своим чередом, пока у влюбленной до звездочек в глазах Веры — на тот момент Никольской, по матери — не возникли вполне себе логичные вопросы: «Почему Егор, будучи взрослым, охочим до отношений парнем, до сих пор не предложил ей переспать? Может, с ней что-то не так?».       Первое время она, конечно, старалась по максимуму: заплетала волосы в игривую косу, прикупила яркий, вызывающий наряд, частенько оголяла маленькое плечико и начала красить губы розовато-вычурным блеском. Факультет Технологий и IT, состоявший преимущественно из парней, давился слюной, а Вера без устали отбивалась от предложений «в кино, в кафе, в гости»… от одного-единственного Егора не дождалась. Тому, кажется, вообще ничего не хотелось: он продолжал дарить ей букеты, водил по ресторанам, возил на дорогущей тачке… и высаживал у дома, зацелованную и непонятую.       Вера упорно не втыкала, почему ухоженный, хоть и не отличавшийся красотой парень так демонстративно игнорировал ее старания. Нет, внешне Егор, безусловно, чем-то цеплял, даже нравился, но было в нем и то, что Веру настораживало — дикий, опасный взгляд. Ей начало казаться, что «Берков» — потому что беркут. И к большом сожалению, этими страшным и до жути тяжелым взглядом он смотрел не на нее, а куда-то в пустоту. Так смотрят на жертв, и Вера по-настоящему начала бояться того, с кем так отчаянно мечтала переспать. В кинотеатре, так любимом раньше Никольской за идеально-романтическую обстановку для трепетных поцелуев, она стала нервничать: темнота пугала не кошмарами из фильма ужасов, а вполне себе осязаемым Берковым. И вроде как всё надуманно — он не кидался на Веру в попытках сломать девичью шею, — но она впервые в жизни опасалась.       И поэтому, когда Егор наконец-то созрел, собрав всю силу воли в кулак (молитвами уговаривая себя не сорваться и не сбежать), и предложил Вере уединиться, когда родители в очередной раз угонят в командировку, она попросту отказалась. И бросила.       Они продолжали работать в паре на проектах, виделись вне учебы, но к отношениям не вернулись: Берков, не зная причин, затаил злобу, а Вера вскоре спелась с сокурсником Павлушей, от которого после и родила. И свой последний проект, тот самый бум на Kickstarter’e, они уже заканчивали в состоянии холодной войны. Теперь еще и эта новость про Деню, как ушат воды за спину. А ведь предпосылки были… Он же однажды, еще на этапе разработки концепта, не выдержал, швырнул в Егора кружкой ни за что ни про что (оказывается, что за дело), и они еще долго собирали осколки голыми руками. — Слушай, Берков, — заявил Антон, пожевывая новую порцию сыра, — ты его не ищи, ладно? Он справится, он сильный, ты только не трогай. Деня боится тебя, да и я боюсь. И окружающие, и Вера, скорее всего, боялась. Егор стиснул зубы. Он сам иногда не хотел этого замечать, но самого себя тоже… боялся. — Тоша, ты же знаешь, я бы никогда не причинил ему… Антон с грохотом опустил стопку на стол и вскинулся. Подлетел к Егору на глазах у всего бара, схватил за грудки и задышал градусами в лицо: — Ты… его… тогда! Блять, да ты его чуть не изнасиловал тогда! На пьянке, когда набухался! — Ты что говоришь! Тоша с неприязнью, но отпустил. Достал зажигалку, повертел под угрожающим взглядом администратора и убрал в карман. — Егор, я не говорю, что ты псих, но… не знаю, что-то в тебе меня реально настораживает. Вы напились тогда, и ты его чуть не сожрал живьем. Мы еле тебя оттащили, — этого Берков не помнил. В голове помутнело до боли. Он впился пальцами в ладонь и прокрутил в голове события ночи: «Паруса», дорогущая водка, апельсиновые грезы, смеющийся Тоша, довольный, как сытый кот, Деня… и его засосы наутро. И мерзкое чувство, которое он так упорно отталкивал: себя, впившегося в мрамор Дениной шеи. Его вырвало на пол. И хватаясь за стол, он дышал с тихими всхлипами и не мог откашляться — саднило в горле. Антон брезгливо отшатнулся, вокруг собирались официанты, замаячил администратор с штрафным листком. Егора немного погодя увезли на скорой — он не мог прийти в себя и всё кашлял до одури.       После этого Егор в руки не брал бутылку ни под каким предлогом, а Деню искать не стал, отпустил. Ни грамма спиртного ни в праздники, ни в будни, исключительно соки, изредка газировки и обязательно — вода. Он даже сходил к психологу, потом к психиатру, и на всякий случай — к священнику. Первый посоветовал успокоительные, второй — американские методики, третий — крестил на чем свет стоит. И Егор пил таблетки, смотрел морально-поучительные фильмы, в довершение сходил пару раз в церковь. Отпустило. Больше не торкало, не ёкало, не било и не трещало в груди.       А потом этот лечебный переезд на Бали, через полгода курсы, жизнерадостный Ромка и Devgamm.       И Вера с Павлушей, как обухом по морде, и пьяный Ромка, так беззащитно сжимающий губами горло бутылки.       И Егор, так долго держащий себя на цепи. — Берк… ик! Ты чего притих? Я… ты… как ты? — Ромка сидел уже рядом на ковре, положив голову на софу. Егор дернулся — его наконец-то вытянуло из воспоминаний.       Он проверил свое мироощущение, но пока что всё было хорошо — его практически не везло, чего нельзя было сказать о Шершневе, разваливающемся на троеточия от опьянения. — Ром, давай спать, завтра трудный день, а мы и так уже порядком пьяные. Рома подлетел в секунду, нахмурившись от обиды, не хватало для наглядности топнуть ногой: — Ты обещал пить со мной, а вместо этого уткнулся в стену и залип! — он откинул в сторону стаканчик, наступил на крекер, хрустнувший, словно дробящиеся кости. — О ком ты думал? О Верочке этой? Да? Да! И развернулся, чуть не потеряв равновесие. Шершнев был бесповоротно пьян и нес ахинею. — Рома, блять… Куда ты снова понесся? — Куда-куда? ПИТЬ! Блять! Опять на те же грабли — картина повторялась тютелька в тютельку. — Я же пил с тобой! — Да ты! — он аж задохнулся от гнева, прокашлялся и уставился недобро. — Да ты вообще не здесь был, а где-то у себя, в голове! С Верой с этой! Егора трясло. Хотелось врезать, но он держался. — Да что ты прикопался ко мне с этой Верой, далась она тебе!       Ромка вывернулся, отлетев к стене. Половицы обреченно скрипнули, за окном просигналила машина. На улице — глубоко за полночь, и луна уже залезла в их номер. Свет отражается на дурацком ковре в мелкий советский узорчик, на деревянной тумбе из Икеи, где Шершнев умостил свой рюкзак, на стене в отельную полоску. На лице Ромы, где все стало предельно понятно.       Это вообще был тот момент, когда Берков понял. С Деней он тогда опростоволосился, не смог, а здесь — ПОНЯЛ. И взгляд этот шальной, и сжатые от обиды губы, и маленькие Ромкины ладони, сжимающие свитер. Таким взглядом, кажется, Берков когда-то смотрел на Веру. И Деня так, наверное, пялился на молодого и неопытного Егора. И Шершнев сейчас… такой же. Поехавший, но по-нормальному, по-правильному (хоть и ошибочно), а не как Егор с тем же Валечкой — по-звериному бешено.       И раньше, чем Ромка успел сказать хоть слово, Егор выкрикнул: — Нет! Даже не смей! Шершнев понял, что Берков понял. Дурацкая ситуация, безнадежный исход событий. Он изогнул брови и вскинул голову. По-прежнему гордый и несломленный. — А то что? Ударишь? Ну так бей, пидор я, Берков, представляешь! — выплюнул это признание, как будто душу выдавил. — Трахаться с тобой хочу! Е-бать-ся! В задницу! Ну же, бей! И вдруг подлетает, вцепляется клешнями в майку и орет: — БЕЙ, БЕРКОВ! И Берков отчего-то бьет. Кулаком по лицу. Ромка отлетает куда-то к кровати и с грохотом сносит подставку для ног. У Егора флешбечит: рыдающий Валечка, стена школьного коридора, руки Беркова в мальчишечьих джинсах. Отрезвляет мгновенно. У Ромкиных ног — уже через секунду. Тот харкает кровью и смотрит с ненавистью, но все еще с гонором, спесивый и по-надменному вскинутый, готовый рвать за себя. — Чего остановился? — снова сплевывает на пол. — Ну, давай! Второй раз Егор не ведется. Гладит ладонью побитую щеку, но Шершнев от этой ласки дергается, как от электрошока. — О, так ты не только бить можешь? — и вдруг начинает смеяться. И смех… психически неправильный, надломленный, перекореженный. — Берков, а может, ты меня трахнешь на дорожку? Ну, по старой дружбе?       Внутри все куда-то падает, а Егор как будто смотрит на это со стороны: вот он, сгорбленный над перекошенным Ромкой, вот Рома, с блестящими глазами, а вот Егоровы внутренности, стремительно рухнувшие в ноги. Как будто парализовало. Он даже не мог оскорбиться. Просто прокручивал «трахнешь» в голове, а там все мутнело стремительно. Егор мантрой выпалил: — Валечка, стена, джинсы. — Что?       Егора пошатнуло. Он отвернулся, оглядел комнату. Раздробленные крекеры на полу, почти ушатанная бутылка виски, мобильник на журнальном столике, кроваво-красные шторы с вензелями, веревка, сжимавшая висящую кровь.       Егор молнией метнулся к занавескам, с корнем выдернул веревку, а потом — к Ромке. Ему нужно, так безопаснее, так можно. — Ты что, бляха… отпусти! Сука! Он легко затащил орущего Ромку на кровать, тот пинался ногами и старался укусить, что есть сил, но их, по сравнению с крупногабаритным Егором, было ничтожно мало. Алкоголь давил на виски, перед лицом расплывалось, но Берков безжалостно обвязывал Шершнева. Так… безопаснее. Он уже решил, что это единственный вариант. Он скрутил его запястья, завернул ткань свитера, чтобы не оставить на теле следов. — Отпусти-и-и-и, тварь! Какого хуя!       «Что-нибудь мелкое… какая-то ткань!» — думал Берков, разглядывая комнату. Под ним трепыхался Шершнев, весь красный, с выпученными от страха глазами. Красивый.       В глаза бросилось яркое пятно Егоровской толстовки. Совсем рядом, брошенная на изголовье стула. — Рома, пожалуйста, так нужно. Так правда НУЖНО! Берков дотянулся, сжал в руках толстовку, чертыхнулся и, придерживая испуганного мальчишку, запихнул в рот рукав. От криков остались обреченные мычания. Шершнев был обездвижен, придавлен к кровати и практически ревел, но сталь не исчезла, и убийственный взгляд никуда не делся. Егора ненавидели. И его же любили. И поэтому ненавидели.       Егор отодвинулся, стараясь не причинить боли. На долю секунд пришлось слезть, чтобы достать телефон. Так нужно, так нужно, так нужно. Червяк из Ромки уже пытался уползти к изголовью, но Берков не дал, уселся сверху.       Номер Ани был последним — они созванивались еще утром, когда потерялись в толпе на выставке. Егор выдохнул: DevGamm казался чем-то таким далеким, хоть прошло не больше двух часов.       Аня взяла трубку гудок на третий, снизу заорал Ромка. — Егор? Ты чего так поздно звонишь? Что у вас там? — она напряглась. — Это Рома? — Ань… черт! Не дергайся! — это уже Шершневу. — Слушай, у тебя парень есть? В трубке что-то зашелестело. Как будто оберткой. — Нет. Берков, что там происходит? — Ань, блять! Прости, ты можешь приехать? — Зачем? Егор, твою мать, что с Ромой? Ему плохо? В тишине казалось, что они говорят по громкой связи, и Ромкины истошные вопли мешали думать. — Тут Рома… ему… напился он. Трахаться хочет, может… — Ты охуел? — перебилось возмущением, — Блять, ЧТО происходит? И вообще, сам его трахай, если так приспичило! Берков трепыхнулся, отскакивая, — Рома умудрился едва не засветить ему в пах. — Ань, хуйню не неси. Я б позвал… пидоров, но я никого не знаю. Трубка замолчала на секунду. — Почему я не слышу Рому? Егор… Какие «пидоры», вы там охуели вкрай! — Да не нервничай, его связать пришлось, он буйный. — Ебануться! Слушай сюда, меня ваши эти ночные звонки ни разу не радуют, но ты, Берков, меня пугаешь. Если утром я не увижу Шершнева живым и счастливым, вызову ментов. Ты понял? — Ань, стой! Я… И гудки.       Егора испепеляли, он видел: Ромка готов был убить его, но не мог, лишь уставился брезгливо. Но не боялся. Все еще ненавидел. Все еще любил. — Ром, я развяжу тебя, когда ты успокоишься. В ответ гневно замычали. Не успокоится. — Я… Ром… я не знаю, но ты не поймешь. Слушай, не злись. Снова мычание, злится. — Я встаю, только не дергайся. Егор откатился в сторону, лег рядом. Он должен, так будет правильно. — Давай я объясню, хорошо? Он видел, что Ромка в объяснениях не нуждался, но Берков иначе не мог: нужно было хоть что-то сделать, чтобы не сойти с ума. — Когда мне было пятнадцать, я встретил Валечку… — и вдруг совершенно неожиданно, впервые в жизни, он рассказал все. И про свое детство, и про обаятельного Валечку, и про свои страхи. Про того себя, которого ненавидел. Про то, что он до сих пор еще… девственник. В свои двадцать четыре. И про Деню рассказал, и про пьянку, и про чертовы засосы. И про то, как молился в церкви, и про ночи на Бали, когда кричал в мокрый песок и лупил руками от презрения к самому себе. И про проституток, которых пытался снять, но «Валечка. Стена. Джинсы» останавливали. Даже про отца рассказал, про труп на проезжей части, про запах пороха из дула. Вообще всё. Про Веру, конечно же, про Тошку, про блевотину в баре, про скорую. Наизнанку себя вывернул, по всей жизни прошелся.       Ромка всхлипнул и дернулся. Шершнев больше не ненавидел. Взглядом показал на кляп из толстовки: «Убери». Егор убрал. — Ты псих, Берков. Просто ебанутый псих. Берков кивнул. Он знал это давно. — Развяжи, пока я не умер. Это чертовски больно, ты не умеешь.       Ромка потирал затекшие запястья, косился на Егора и тихонько матерился. Соскочил на пол, тряхнул ногами. У тумбы нашел Егоров кошелек. — Убирайся к чертям, видеть тебя не хочу. — Портмоне с болью ударилось в грудь. Егор согласился. Так было правильно. Так было безопасно.