Баг с любовью

«Как бы круто там ни было, мне одно ясно — Еще сильней я в тебя всё равно не влюблюсь.»

Ворон уехал. Собрал вещи, застелил диван и уволок с собой всё, что так нагло притащил неделями ранее. Увёз дурацкую чёрную куртку, страшный стариковский баул с пустыми банками-литровками и чёрную сумку, доверху набитую одеждой. Из ванной исчезла чужая бритва, дешёвый крем против раздражения, цветастая зубная щетка. В гостиной — словно ограбление, ни следа вороньей жизни, ни единого перышка. Антон молча присел на диван и поджал под себя ноги. Постельное белье, сложенное в аккуратную квадратную стопку, до сих пор пахло Миланом, и Айвовский сжал в руке простыню, отталкивая от себя желание прижаться носом. Он отвык от одиночества, но знал, что поступил правильно. Или считал, что знает. Забыть вороньи губы на собственных, дрожащих от нетерпения, он не мог, да и не пытался. И каждый вечер, засыпая в обнимку с подушкой, не переставал убеждать себя в том, что «между нами ничего не может быть», — это именно та цена, которую он вынужден заплатить. Поскольку, к сожалению, Айвовский верил только в одну истину, и Ворону с его натуральностью в этой вере места не нашлось. Антон понимал: принятое решение не даст ему чувства уверенности в себе, не убедит в правоте, не заставит хоть раз вспомнить о Милане без сожаления, но если это то, что позволит Ворону прожить долго и счастливо с кем-то подходящим, то Айвовский свой выбор сделал. Чайник на кухне визжал в протесте. Звук врезался в уши, но Антон всё продолжал молча изучать рисунки на простынях. Вечером позвонил Куз и долго насиловал убеждениями: «Антон, ты дурак!», «Милан на ладан дышит, бледный, как поганка!», «Перестань парня губить из-за своей туполобости!» Но Антон лишь вяло отмахивался: «Куз, я тебе русским языком говорю, не будет у нас ничего!», «Это просто юношеские бзики!», «Он отойдет…». И свои же слова казались в разы фундаментальнее, чем кузовские придирки, но не вздохнуть горько Антон не смог. В какой-то степени Виктор был прав, говоря, что в сложившемся любовном треугольнике между Вороном, Антоном и Антоновским дебилизмом выигрывают явно не чувства. Однако и здесь Айвовский сжимал зубы и пёр напролом. Не будет никаких отношений. Нет, и точка! Он даже порывался выбросить вороньи портреты из мастерской, но едва касался, как внутри всё оглушающе ревело, — и эту идею он засунул куда подальше. Не сейчас, чуть позже, когда огрубеет в груди и порастет плесенью. Антон садился на пол и под ритмы «Sam Smith» становился единственным участником самой грустной гейской вечеринки. И кутаясь в плед на холодном паркете смеялся, вспоминая, как однажды Куз в порыве называл его «королевой драмы». Утром голова гудела, лицо предательски опухло, и Антон, так гордо державшийся три дня с вороньего отлета, понял, что ночью позорно проревел весь сон. И на встречу с заказчиком придется идти с красными глазами. Он наспех принял душ, но и там завис, рассматривая знакомый гель. Не его, а Ворона. То ли специально забыл, то ли решил напоследок утопить Антона в горечи воспоминаний, но тюбик стоял и нагло пах тем самым птичьим запахом. Айвовский готов был выскочить из душа сайгаком, но не удержался и всё равно вжался носом, открутив крышку. «Нытик ты, вот кто!» — решил про себя Антон, наматывая полотенце на голову. На встрече сухо улыбался, вел записи в ежедневник и иногда задавал вопросы. Графитом? Углем? Акварелью? А3? В полный рост? Анфас? Клиент оказался студентом-мальчишкой, искоса поглядывал на Антона, кидал редкие, обворожительные улыбки и явно рассчитывал на продолжение общения. Айвовский и не думал заходить дальше, но внутри как будто щелкнуло, и вместо очередного «рабочего» ответа профессиональным тоном он вдруг перешел на панибратство и предложил молоденькому Толе выпить по чашечке кофе. Толик, который уже и не надеялся, засиял и энергично затряс темными волосами. Может, Антон решился на неформальный диалог, потому что студент так по-дурацки похож на Милана? Слово за слово они разболтались: Анатолий трещал без умолку, а Айвовский продолжал делать вид, что ему невероятно интересны светские беседы. И в какой-то момент эту милую болтологию пресек предложением перейти в куда более уютные условия — к нему домой. Толик для приличия возмутился едва-едва, но вместе с тем уже поспешно складывал вещи в рюкзак и радостно улыбался. Антон не был уверен в своих действиях, но знал, что если он не отвлечется, не забудет, то образ Ворона навсегда поселится в его квартире, а там и до дурки недалеко. Айвовский глянул на парня. Тот был в его вкусе, но до Милана — расти и расти. Темноволосый, высокий, с яркой улыбкой и розовыми щечками. И никакого тебе курортно-снежного загара, челки цвета вороньих перьев, тонких бледных губ. В подъезде Толик перестал сжиматься от неловкости и сам полез целоваться. В первую секунду Айвовский запаниковал: не тот поцелуй, не тот человек, но пересилил себя и руками обвил чужие плечи. Он сможет. Он забудет. Лифт скрипнул на его этаже, и они кубарем выкатились из кабинки, прижимаясь к входной двери. Толик успел ладонями втиснуться в айвовские джинсы да вовсю похозяйничать.  — Руки убрал от него. Антон отпрянул, словно облили ледяной водой. И хоть приказ отдали не ему, а захмелевшему от пылкости Толику, но холодок по спине пробежал. Воронов гнев не переливался через край, но от спокойного и рассудительного голоса хотелось бежать дальше, чем от агрессивных криков.  — Убирайся и забудь сюда дорогу. Понятно? Толик было принялся возмущаться, но сложил в голове два плюс два и поспешил ретироваться, спотыкаясь о порожек лифта. Антон даже вздохнул с горечью — минус один клиент. Ворон подошел так близко, что на вздох полной грудью места не осталось. Запустил ладонь к Антону в пальто и молча вытащил ключи из кармана, и, пока Айвовский отсчитывал сто пятый удар сердца под ребрами, сам открыл дверь, не отрываясь. Замок щелкнул, но Антон даже не шелохнулся, и Милану пришлось под руку вести его в квартиру.  — Ты не имел на это права… Мы же всё обсудили!  — Обсудили? Ты выставил меня за дверь мастерской и приказал «съебаться», — Ворон присел на корточки и развязал тонкими пальцами шнурки на айвовских ботинках. Антон лишь послушно следовал немым указаниям — вытащил ногу из обуви, подал другую и терпеливо ждал.  — И тебе этого не хватило? Я всё сказал, Милан. Между нами ничего не…  — Закрой рот, Антон. Я сейчас немного не в адеквате, могу ударить, — Птичка выдохнула спокойно, скинула куртку на пол и улетела на кухню. За грохотом посуды и звуками воды Антон понял, что птичка мочит горлышко.  — Милан… уходи.  — Кто это был? — Ворон, казалось, полностью игнорировал Айвовского или просто-напросто убедительно играл в глухого.  — Никто.  — Антон, я еще раз спрашиваю, кто этот пацан, с которым ты так упоительно лизался?  — Клиент. Ворон выглядел удивленным. Даже слишком, и у Антона ком в горле скатился еще ниже.  — Он гей?  — Это имеет значение?  — Да, имеет. Айвовский не терпел вмешательств в свою жизнь, впускал в неё исключительно по приглашению, нехотя открываясь новым людям, но сейчас лишь покорно присел за стол, вздыхая:  — Честно? Я не знаю. — И добавил, рассматривая пол: — Может, уйдешь? Милан покачал головой — уходить он не планировал даже под дулом пистолета.  — Антон, а где тогда разница между этим дрыщом и мной?  — Это разные вещи!  — Нет, не разные. Почему его ты впустил, а меня так настойчиво отталкиваешь? — и тон такой мягкий, как с ребенком.  — Потому что это секс на один раз. Ворон победно усмехнулся, отставил стакан на край столешницы и наклонился над Антоном с легкой улыбкой. Вороньи прядки щекотали Айвовскому лоб, но он не мог пошелохнуться. Словно под гипнозом рассматривал птичку, не отрываясь.  — Тогда давай со мной. На один раз. Антон побледнел, надеясь, что глаза не наполнились влагой, но Милан продолжил:  — А потом еще на один. И еще раз. И сколько угодно раз давай со мной. Только не ссы. Хватит бегать от меня, прятаться, притворяться взрослым. Мне не пятнадцать уже давно, и я просто хочу, чтобы ты собрал свои яйца в кулак и сказал, что чертовски без ума от меня.  — Это не так! Милан не стал слушать, поцеловал мягко, но напористо, обволакивая птичьим запахом. И тут же отодвинулся, не убирая улыбки с лица.  — Ты даже пахнешь мной, Антон! Пусть сегодня я буду взрослым за нас двоих? Хорошо? Притворись моим. Хотя бы на сегодня. Антон неуверенно отвел взгляд, но дать отпор не вышло — Ворон умел быть до безумия убедительным. Айвовский даже не кивал, но Милан уже знал, что он выиграл. Птичка мягко обхватила крылышком ладонь и повела за собой. Антон шёл бездумно, а мозг сам чертил вектор: вот, они идут по коридору, проходят мимо мастерской, где так много птичьих следов, мимо гостевой, где так светло от белых стен, прямиком в спальню. Ворон присел на край кровати.  — Я не трону тебя, решись сам. Антон отшатнулся. Как? Ведь только что тот был так настойчив, пробивал все айвовские барьеры, ломал принципы и вел за собой.  — Удивился? — птичка улыбнулась, подхватила края своей кофты тонкими пальцами и подтянула вверх, оголяясь. Антон сглотнул. Вот оно то, за чем он гнался, разбиваясь и собираясь заново. Точёный, чертовски манящий. — Я не дам тебе ни шанса на оправдания, надавлю — так ты самокопаниями себя в гроб загонишь. Нет, Антон, сейчас выбор только за тобой, чтоб потом не стесал мне всю черепную коробку своими воплями. Милан расстегнул пуговицу на узких джинсах, повёл вниз замочек. Серые боксеры с красной резинкой еще никогда не казались Антону настолько привлекательными.  — А если я сейчас откажусь? — он чувствовал, что нагло врёт, потому что у самого уже сердце в ушах стучало. Птичка с улыбкой пожала плечами:  — Тогда мы остановимся и пойдем смотреть фильм, или сериал, или тупую комедию, я приготовлю тебе кофе в турке, как ты учил, схожу за сигаретами, мы проваляемся всю ночь, а потом уснем. А утром я опять спрошу, готов ли ты.  — А если и тогда откажу?  — В мире тысячи и тысячи фильмов, ты знал? — Милан рассмеялся, обнажая ряд ровных белых зубов. — У меня есть очень много времени, чтобы услышать твое «да».  — Хватит, это не смешно!  — А я и не смеюсь, Антон, видишь? — он стянул джинсы, скатывая их к пяткам. Зацепил и стянул носки. Ворон податливо откинулся на локти, забираясь на кровать. Антон сразу понял, что именно он должен «увидеть», — член у Милана стоял крепко, подрагивая.  — Ты меня дразнишь, это нечестно!  — Посмотри на меня, — птичка глядела в глаза, не отрываясь, прямо внутрь обомлевшего и растерянного Антона, куда-то глубже, чем в зеленые зрачки, ровнехонько в самое дно антоновских сомнений, — ты готов? Айвовский всхлипнул, он ничего так не хотел ни в данную минуту, ни когда бы то ни было раньше, и сейчас он сам сделал этот шаг. Скинул с себя джинсы, пока Ворон горячим взглядом прожигал его острые коленки, а потом дрожащими пальцами стянул толстовку. Антона торкало не на шутку. Он жалко дрожал, сжимая зубы, и не верил самому себе. Легким, почти невесомым движением Ворон кивнул, притягивая к себе.  — Не бойся.  — У меня уже был секс, — вдруг невпопад выпалил Антон, то ли отнекиваясь от утешающего «не бойся», то ли просто для проформы. Ворон мягко дотронулся до Антоновских бедер, провел пальцами по внутренней стороне, огладил дрожащий живот и маленький овражек пупка.  — Не было, — он потянул Айвовского на себя, и тот сомнамбулой двинулся за черными перьями, — со мной не было. А дальше Антон увяз. В рваных поцелуях, в теплых, сжимающих до атомов руках, в легкой полуулыбке — птичка трогала его везде, куда только могла дотянуться. Милан спустил с него белье до коленок и принялся вылизывать всё то, что Антон так упорно скрывал под ладонями. Ворон мягко убирал их, целовал каждую костяшку, а затем снова принимался за необходимое — гладил, мял, прижимал каждый сантиметр и выжигал на теле птичьи знаки. Он не торопился, не кривил лицом, не ерзал, ублажал нежно и кротко, стирая грань между ними быстро и безболезненно. Но ни в одну из бесконечных минут айвовских стонов не позволил себе дотронуться до Антона там, где уже всё сжималось в такт движениям. И в какой-то момент Антон психанул:  — Ты все-таки брезгуешь, да? — и в глазах вселенская обида. Ворон успел натянуть поводья айвовской истерики до того, как чаша переполнится. Коснулся губами соска, обвел языком и выдохнул:  — По-моему, ты мне так и не ответил.  — Ты издеваешься? Ворон помахал головой.  — Нет, я хочу знать, что ты сам на это решился, — он водил рукой по ягодице, сдавливал мягко, касался его.  — Да хочу я тебя, да! — Антон опустил бедра ниже, впуская первый палец внутрь, и глухо застонал, но кайфовать не позволили. Ворон шлепнул по боку, вытащив в ту же секунду.  — Уверен?  — Я тебя сейчас ударю, Милан! — зашипел, изгибаясь, стараясь зубами вгрызться в плечо посильнее.  — Ладно-ладно, прости!  — Подожди! — Антон вдруг оттолкнул, перекатываясь. Уселся Ворону на птичьи бедра. — А зачем ты тогда уехал, вещи собрал?  — Это сейчас важно?  — Да!  — Чтобы дать тебе время подумать.  — Но ты же сам и вернулся.  — Это, чтобы ты не надумал ничего лишнего.  — И всё? Милан подбил бедрами вверх, и Антон по инерции плюхнулся прямо к нему на грудь. Прижался сладко, дышит, улыбается.  — Ты уверен, что хочешь тратить время на разговоры? Главное, что сейчас ты — всё. Ворон целовал его в губы, гладил руками, обнимал до хруста. Они так и не дошли до конца, но Айвовский уже получил свое. Он — всё.