Баг с любовью

«Пожалуйста, теперь не выплюни меня на берег во время очередной бури твоих истерик».

— Заходи, не стесняйся, — Антон не был собакой, но Ворона учуял еще раньше, чем тот приблизился к дверям студии. И непонятно, то ли по запаху выследил, то ли в сердце отозвалось. — Ты же не пускаешь сюда никого. — Не пускаю. — А меня пустил? Антон усмехнулся, передвигая пепельницу. Он вообще собирался сразу уйти, но отчего-то вдруг уселся прямо на пол, закатав рукава, и под музыку отпустил все мысли в пляс. А потом неожиданно как-то переменился разом и решил не уходить. Ни от Ворона, ни от проблем. — Тебя я и так уже слишком глубоко пустил. Скрипнули половицы, рядом по стенке скатилась птичка, загоняя в нос аромат ментола и пихты. Он поднял руку, указывая в сторону. — Это что, я? Антон перевел взгляд на миллионный портрет Ворона в неаккуратных черточках грифеля. — Ага. Палец ткнулся в другой угол комнаты. — И это я? А там снова птичка, акварельно-нежная, с косой, неровной челкой темных волос и взглядом исподлобья. Айвовский таким его и видел: небрежно сексуальным, с мрачными глазами-колодцами, от которых невозможно оторваться. — Да, и это ты. — А… — Да, — Антон успел ответить до того, как Ворон опять задал новый вопрос, переводя палец на очередной автопортрет антоновского безумия, — здесь везде ты. В карандаше, акрилом, набросками, мелками… Ворон промычал в ладонь, все еще изучая портреты. Он не выглядел удивленным, но любознательностью расстреливал в упор: по минуте зависал над каждой картиной, не сводил взгляда, пока не съест ее целиком, откусывая кусок за куском от антоновской дрожи в коленках. Айвовский старался выглядеть отстраненно, болтал ногой в такт музыке, но лишь усугублял ситуацию. Со стороны казалось, что у него нервный срыв и в любую минуту он может расплакаться. Он-то себя так и чувствовал, впервые приоткрывая ту часть себя, которую от всех прятал — свою больную увлеченность. Его любили, а он в ответ хватал краски и выливал их на бумагу, не чувствовал ни усталости, ни тянущей боли в спине, не прекращал раз за разом мочить листы в ванне, а потом по десять минут ковыряться, натягивая их на доску. — Я тебе нравлюсь? Антон подавил в себе вопль, сжимая пальцами сигарету. Хотелось соврать, стереть этот момент и сжечь к чертям студию, скрывая все улики от цепкого взгляда непрошеного (но впущенного) гостя, но он держал себя в руках, стараясь не показаться параноиком. — Нравишься. В колонках утекли The XX, и точные выстрелы барабанов The Rapture вколотились в виски. Ворон подтянул колени к груди, сложил на них руки и уставился на Антона, словно раздумывая, сломать ли ему челюсть или просто пережать горло. Айвовский затянулся рвано и выдохнул в потолок: — Ты мне ничего не должен, просто потерпи три дня, — он перевел взгляд на часы, — а, уже два дня. Тогда да, два, и сваливай. — А если я не хочу? — Тогда можешь сразу уезжать. — Ты же понял, о чем я, — птичка коснулась рукой бедра, и Антона тряхнуло, как на пароме в шторм. Ворон провел рукой по ноге, сжимая кожу через джинсы, и остановился на костлявой коленке, большим пальцем поглаживая и так дрожащего Айвовского. — Что ты творишь? — через его сдавленный от волнения шепот едва можно было уловить смысл, но Ворон смог. — Соблазняю тебя, наверное? Антон дернулся, накрыл его руку своей, чтобы оттолкнуть, но так и замер, чувствуя, как птичка разворачивает ладонь, вплетая свои пальцы в Айвовского — не сколько физически, сколько в душу. Его колотило, как под дозой, а Ворон, конечно же, чувствовал эти припадочные импульсы, но не прекращал трогать его так, как еще никогда раньше. Чернота с крыльев переползла в глаза, и Антон едва мог видеть всё, что было вокруг. Потемнело резко, накатом, и он требовал от себя только одного — не забывать на счет «раз» делать вдох, а на «два» — выдох. — Ты запутался… — В чём я мог запутаться? Айвовский готов был расплакаться, но старательно жевал щёку, лишь бы не начать хныкать от досады: — Я парень. Руку снова сжали. — Я заметил, не удивил, но ты повторяешься. — В чём? — Снова пытаешься мне что-то доказать. Мне не десять лет, Антон, и я вполне могу оценить свои… ощущения, — он провел пальцем по костяшке, а казалось, как будто проехался разом по всему позвоночнику. — Я знаю, что не десять, но это ничего не меняет. Еще пару недель назад ты устраивал игры в «молчанку», а теперь несешься навстречу? Это шутка? Айвовский лишь мельком взглянул на Ворона, а тот уже успел закатить глаза, чтобы потом мило улыбнуться, выбивая почву из-под ног. — Я переборщил тогда, прости. Мне просто было непривычно. — И что изменилось? Птичка махнула крылышком, почесала перышки: — Ты же рисуешь, так. И как выбираешь то, что хочешь нарисовать? — Это тут причем? — Ответь, пожалуйста, — просит мягко. — То, что нравится, то и рисую. Что-то визуально приятное, эстетическое, что заставляет замереть. — Хорошо, а с отношениями как? С чувствами? — Что за бред? Мы не об этом же сейчас. — Именно об этом, Антон. Скажи. Айвовский выдал, не задумываясь: — Здесь тоже самое. Визуал, эстетика, и еще немного химии. — А у меня по-другому. Ну, теперь я понимаю, что по-другому. Мне всегда казалось, что я не гей, не смогу с парнем, что это странно. А потом встретил Светку, бывшую, — Антон в этот момент старался не выдать тайну кузовского длинного языка, — и влюбился. Знаешь, она ведь не как все, больше на мальчишку похожа, никакой женственности. А мне и нравилось. — И почему разошлись? — Просто разбежались в разные стороны, сменили вектора. Не суть! Но она мне нравилась не из-за того, как она выглядит. Мне, если честно, это я уже сейчас понимаю, вообще пофиг, как кто выглядит. Антон с удивлением нащупал в голове новомодное словцо: — Ты что, пансексуал? — Кто это? — Те, кто влюбляется в человека, а не в гендер. Ворон просиял: — Да, наверное! Я про это и хотел сказать. — Бред… — Прости, я только сейчас узнал, какая у меня ориентация, — и как-то по-детски усмехнулся. — Не смешно. — Но это правда! Я не играю с тобой, не пытаюсь развлечься за твой счет, — камень в огород пролетел мимо лица, царапая скулу, — и не хочу обидеть. Ты мне понравился, Айвовский, и то, что ты на меня дрочил, нравится мне еще больше. Не знаю, как и каким образом, просто так вышло, понимаешь? — Нельзя так взять и сказать, что я тебе нравлюсь. — Но я же сказал. — Не в этом дело, — Антон все еще чувствовал себя неуверенно, но старался быть убедительным, — ты не сможешь. Ворон продолжал гладить его ладонь, рассматривая Айвовского так, как будто видит впервые в жизни. — Не смогу что? Целовать тебя? Секс? Это тебя беспокоит? Так не узнаем, если не попробуем, я ж не эта, — он задумался на секунду, — не Ванга. Антона беспокоило всё и сразу, но почему-то кивнуть оказалось той еще задачей. Он бы и в целом монологе не смог передать весь спектр собственной нерешительности. Поцелуи? Секс? Отношения? Как объяснить, что ты весь — сплошное волнение? Что внутри тебя всё переворачивается при мысли об этом? Как намекнуть, что прошлый опыт проехался по тебе катком, сдавливая в плоскость все надежды и стремления? Что ты весь выжат до самых косточек и вряд ли готов пережить это еще раз? Антон не смог, поэтому просто выдавил из себя «ага». — Не прокатит, объясни, — птичка настойчиво стучала клювом в его домик, разбивая окна в осколки. — Да что тут объяснять, если ты не гей, а я не девчонка? И если уж на то пошло, то меня вообще всё парит: и то, как ты воспримешь меня, раздетого, и то, будешь ли ты меня трогать, и как ты вообще это вынесешь. — То есть все-таки секс? Антон взвыл в потолок: — Нет! Всё! Абсолютно всё! Я не хочу в один день осознать, что ты мог быть счастливее, не выбери ты меня. — Но сейчас я точно знаю, что я хочу выбрать тебя. Не из-за того, что ты парень. А из-за того, что мне с тобой комфортно, как по-домашнему. И эти твои супы, каши, картошка с мясом… я за них готов душу продать! И, да, — Ворон опять виновато наклонил голову, — я тогда погорячился, правда. И зря назвал тебя, — пауза, — сам знаешь как. Понимаю, почему ты мне не веришь, почему прячешься в своей мастерской да и вообще не умею во всё это: в слова, в признания. У меня встает на тебя, мне нравится твое лицо, готовишь ты отпадно, взрослый и умный, не как я. — Да черт, Ми… Ворон вовремя закрыл Антону рот, пока тот не вылил очередной поток истерических сомнений, застрявший теперь где-то в горле. Птичка перекатилась на коленки напротив и ткнулась лбом в Айвовского. Теперь их глаза неотрывно смотрели друг в друга, и Антон готов был тонуть в черноте. Он не трепыхался, потому что не было сил сопротивляться, и лишь обреченно хмурился, зная, что полностью в чужой власти. — Заткнись, пора развеять твой первый страх по ветру. И отодвинув руку, прижался губами. Айвовский, от неожиданности выдыхая гнев из легких, только усугубил ситуацию, чувствуя, как чужой язык настойчиво скользит по зубам. Ворон не играл в детские игры, а здесь и сейчас брал свое: сжал Антона до хруста и отыгрывался за всё то, что пришлось выслушать. Он целовал его так, словно хотел съесть, и Айвовский только и мог, что в ответ толкнуться грудью вперед и обнять за шею руками. Он чувствовал, как его талию царапают птичьи когти и как губы саднит от горячих поцелуев, и от этого всего ноги становились безвольно кукольными, как и он сам. Его язык не уставал чертить дорожки, сталкиваясь с птичьим, и Антон, не зная меры, готов был еще час исследовать то, к чему и не думал прикоснуться. Его особенно привлекли волосы, и он водил по ним пальцами, сжимая прядки чуть сильнее, чем в обычной неспешной нежности, и от этого казалось (и чувствовалось), что одних ласк Айвовскому не хватит, но он уже прочертил себе финишную прямую и знал наверняка, где остановится, чтобы не слететь с катушек. И когда руки Ворона добрались до его паха, мягко сжимая член через джинсу, Антон затормозил. — Стой, я… не могу. Птичка, как цепной пес, повиновалась беспрекословно, стягивая с себя завесу пылкости, отряхиваясь от похоти. Ворон отодвинулся на команде «стой». Он ни на миг не засомневался, не запнулся, лишь поправил домашние штаны, где уже крепко стояло, но не сказал ни слова против. Не ослушался приказа. — Почему ты?.. — Антон мерил по себе. Знал, как трудно остановиться, когда пах перетек в мозг, а сердце колотится во всем теле. — Потому что я тебя слышу и слушаю. — Но у тебя уже встал. Ворон засмеялся, хрипотцой в голосе выдавая возбуждение: — Член — не в голове, а я ж не лох какой, чтоб заставлять, — он наклонился, прижимаясь, и Антон обнял, чувствуя, как в шею дышит маленькая храбрая птичка, — я хочу, чтобы ты ко мне пришел сам, и тогда всё будет чики-пуки. — Я могу помочь тебе с этим, — Айвовский дотронулся до вороньих штанов там, где всё никак не спадало возбуждение, но ладонь перехватили и мягко увели в сторону. — Знаешь, я долго думал о том, каково это — влюбиться в парня, когда ты натурал. Казалось, что себя нужно сломать и вывернуть, чтобы это произошло, но потом понял, что все немного иначе. — Иначе? — Да, иначе. Когда ты гей, тебе сложнее. — Почему? — Потому что тебя однажды уже сломали, и тебе не нужно выворачиваться наизнанку, чтобы опять полюбить натурала, тебе нужно склеиться обратно.