Не видеть, но чувствовать

      – Как к нему вообще обращаться? Из-за этой штуки невозможно понять, что у него на уме. Чувствую себя неуютно. Как будто со статуей говорить пытаюсь.       Салли, заталкивая тяжёлый вздох поглубже в глотку, пусть даже у него поперёк груди успевает скопиться уже не первая сотня подобных подавленных эмоций и место стремительно уменьшается, окостеневшими пальцами поправляет протез и поспешно застёгивает нижние пряжки на затылке. Похоже, сегодня спокойно поесть не удастся: ну а чего он ожидал от первого дня в новой школе? Людям обычно не насрать на тех, кто выглядит, как последний фрик, им очень хочется полицемерить, приторно поулыбаться ему в ответ на искреннюю вежливость, попутно задарив ложными надеждами, мол, «может, хоть здесь меня воспримут как равного?», а после пошептаться за спиной о том, как их внутренне передёргивает от вида «кукольного пустого глаза». Салли хотел бы сказать, что уже привык, что его давно не задевает шаблонное – словно прописанное в каком-то нелепом кодексе «Нормальных людей», в статье, скажем, «Как нужно реагировать на не таких, как ты», под пунктом «Передо мной стоит несовершеннолетний инвалид третьей группы» – поведение, но, да, конечно, он соврёт, если скажет нечто подобное. Салу пятнадцать, Сал хочет верить в людей – точнее, в светлость и доброту человеческих душ, потому что, как и многим подросткам, парню не всё равно. На что именно? Да на всё, наверное. Молодые люди, которым не чуждо сострадание, по своей природе очень чувствительны к несовершенству окружающего мира; может, именно поэтому Сал всегда там, где творится какой-то отборный пиздец, хоть и спасибо ему за это практически никто практически никогда не говорит, в большинстве случаев он сам же и огребает за наивные душевные порывы, и всё равно, как бы ему ни доставалось, продолжает рваться в самую гущу. Ирония горько-забавная: Салу Фишеру не всё равно на мир, а мир класть хотел на чувства Сала Фишера.       Вот и сейчас девчонка, новоиспечённая одноклассница Салли, медово-пряничная блондинка с обманчиво невинными глазами, большими и гипнотизирующе-зелёными, в которых, как за их короткий вежливый разговор начало казаться Салли, блестит растопленное солнце, разбивает стеклянный образ дружелюбия, обнажая свою сучистую натуру, пока обменивается сплетнями со своей, безусловно, лучшей подругой. Они сидят в школьной столовой буквально через стол от Салли, но парень – чёрт бы побрал этот организм, обостряющий уцелевшие органы чувств в качестве компенсации утерянных, – несмотря на гул, стоящий в помещении, слышит каждое слово из их не очень-то тихого коллективного составления характеристики на новенького. Салли знает: больше она не подойдёт к нему ближе, чем на два метра, только если учитель не заставит, но и в таком случае она попытается извернуться, лишь бы не пересекаться с отбросом; Салли только не знает: будет ли она отныне намеренно тупить глаза, когда протезированный в очередной раз покажется в её поле зрения, или же спецом попытается выжечь взглядом на его лбу клеймо – так, чисто из принципа, мол, нам такие, как ты, не нужны здесь. Люди всегда действуют по заведомо очевидному сценарию, так что Сал, выявив все возможные варианты, мысленно делает ставки и спорит сам с собой, какой же на этот раз будет настоящая реакция человека.       – Стрёмный. Фрик прям. Не люблю ужастики, а он похож на этого, с тесаком. Не хочу, чтоб это чучело находилось со мной в одном помещении.       О. Да, она точно попытается четвертовать его своими насмоленными ресницами.       – Он не чучело, ему просто не повезло в детстве, наверное...       Сала передёргивает. А вот её подруга явно будет неловко пялить глаза на видавшую всех этих школьников на лесопилке парту и пытаться слиться с несчастной мебелью в единое целое. У Сала дёргается веко: больше лицемеров его может выбесить только жалость, неуместная слабая попытка защитить такого, как он, – «несчастного мученика» – перед «жестокими бесчувственными окружающими». «Он не виноват, что он такой», «С каждым может случиться», «Мне так жаль его» – пустой трёп и ни каплей больше.       Салли, вдоволь насладившийся несомненно полезными и важными комментариями о себе любимом, почти подрывается со скамейки, чтобы ретироваться (желательно из окна и навсегда), но неожиданно опустившаяся на его плечо широкая ладонь парализует всё тело прежде, чем Сал успевает перенести свой вес на ноги. Пара льдисто-голубых глаз, выглядывающих из-под протеза, устремляется на лицо смертника, отважившегося пойти на контакт с новичком-фриком.       – Йо, чел, – тёплая непритворная улыбка и искрящаяся карамель в топлёном шоколаде радужки служат ответом. Ларри Джонсон – сосед по апартаментам, которого Сал знает всего ничего, но которого парень уже успел ввязать в неприятнейшее (отчасти даже весёлое, если вам по нраву остросюжетные детективы с элементами мистики) дерьмо. Ах, да, а ещё он тоже считает Сала ненормальным, и для подобных выводов у Ларри даже больше весомых доводов, чем у остального населения города, ведь Салли собственноручно неровным прыгающим почерком внёс в список «Почему Салли Фишер полный трешак», помимо весьма очевидных «маски» и «девчачьих хвостиков», эксклюзивный пункт: «говорит, что в апартаментах водятся призраки». Впрочем, тому, кажется, даже по приколу весь тот пиздец, который, подобно безмозглой, но до смерти преданной болонке, увивается за Салли хвостиком по жизненному пути, так что Сал бы ещё поспорил, кто из них больший фрик.       Но если отбросить весь скептицизм и ядовитый сарказм, которые пустили корни в сердце Сала синхронно с тем, как затягивались раны на лице мальчишки, и сказать честно: Ларри отличный парень. И в перспективе замечательный друг. Сал бьёт по тормозам и ставит мысли на ручник: рано сопли развешивать; как бы ни хотелось верить, что Ларри уже считает Салли своим полноправным друганом, в большей степени не хочется загадывать и додумывать за человека – по сути, незнакомого, чужого – и определять свой статус в его жизни без разрешения. Конечно, Салу хочется быть ему кем-то более значимым, чем просто «сосед с четвёртого этажа, который гоняется за призраками по ночам, потому что монстры из снов пугают его больше, чем реальность». Сал на полсекунды прикрывает глаза: боже, он действительно порой перегибает.       Ларри, так и не дождавшись ответа, но ничуть не расстроившись отсутствию реакции Сала, садится напротив, с гулким стуком роняя на стол полупустой поднос, на котором красуется минималистичный набор: бутылка с газированной водой и пара несчастных замученных булок, которые парень небрежно высвобождает из шуршащей упаковки. Салли неопределённо пялится на «сытный полезный обед» до тех пор, пока его поведение не становится невежливым и пока сам Ларри не ведёт бровью, пытаясь понять, что вызвало у приятеля интерес.       – Чего? – парень неловко скребёт ногтями кожу за ухом, рассеянно оглядывая стол. – Я просто столовский хавчик терпеть не могу. Помяни моё слово, бро, они нас пичкают какой-то гадостью. Так что вот, наскребаю мелочь на перекус из автоматов.       Салли многозначительно кивает: это и «точняк, даже пахнет здесь отвратно», и «да, еда в автоматах стоит дороже нефти, но это лучше, чем голодать». Ларри по-доброму хмыкает, легонько пиная Сала под столом в голень, отчего тот дёргается, резко поднимая голову и сталкиваясь с улыбающимися шипучими карамельными крапинками в глазах напротив. Ларри, усмехаясь, кивает на скомканную упаковку из-под сока в плотно сжатых пальцах Сала.       – Сам-то протянешь на одной солнечной энергии и нервозности, Салли-Кромсали?       Салли закатывает глаза, а в груди прорывает плотину из невыраженных загнанных эмоций: их сносят воды вышедшей из берегов реки смешанных чувств – тёплых и успокаивающих с одной стороны, заставляющих встрепенуться каждую клеточку тела с другой. Салли всё это чувствует и переживает всем существом, но он не знает, как люди видят его со стороны: наверное, не видят никак. Зато Сал очень хорошо видит людей: и сейчас в Ларри Джонсоне много нелепого ребяческого веселья.       – Заткнись, Ларри-Схерали.       Если бы все события происходили с кем-то другим, Салли назвал бы это началом крепкой дружбы.