Не видеть, но чувствовать

      – О, Салли, какой ты всё-таки милый молодой человек! Спасибо за помощь, малыш.       В стенах апартаментов по необъяснимой причине Салли чувствует себя обычным подростком, точно таким же, как тысячи других американских подростков, которые любят задротиться в приставку, предпочитают вычурные музыкальные направления и появляются на пороге дома строго к девяти. Вне стен дома Эддисона, во внешнем мире, где всё до банальности прозаично, Салли выделяется, привлекает чужое нежелательное внимание к своему внешнему облику. Повышенный до отметки «чё вылупился» интерес к протезу особенно характерен для большого города, где люди отчего-то слишком близко к сердцу принимают наличие людей неполноценных – видимо, всё из-за того, что они мешают формированию картинки идеальной жизни успешных граждан райской страны, за которой большинство слепо тянется, словно новорождённые не шибко одарённые мышата, которые не понимают, что уже находятся в лабораторной клетке. В маленьком захолустном городке не спрятаться, но раз уж и в мегаполисе невозможно раствориться в толпе, Фишеры выбирают меньшее из двух зол, предпочитая «пейзажу с обложки» холодное равнодушие матёрых провинциалов, которых, кажется, даже разгуливающая на площади трёхголовая коза ничуть не удивит. Безусловно, о Салли Фишере – мальчике с лицом мраморной статуи времён Древней Греции – знает абсолютно каждый житель Ноксвилла, но в то же время всем – за исключением разве что пары придурков из школы, которые явно неровно дышат к голубым хвостикам, и нескольких хороших знакомых Сала – ровно наплевать на существование протезированного парня, наплевать на его страшную таинственную историю, которую он храбро прячет под гипсо-фарфоровым щитом, наплевать на его чувства и депрессию, в которой он периодически тонет с грацией металлолома, и именно поэтому Салу здесь не комфортнее, конечно, но значительно проще. Люди всё ещё мрази, которые не удивят его своими мотивами и поступками, но они хотя бы не лезут к нему с жалостью: просто смотрят сквозь, словно он сам призрак, не имеющий никакого отношения к реальности. Салли Фишер всё ещё чудик и отщепенец, но здесь его общества не пытаются избежать (однажды, ещё в Нью-Джерси, молодая мамаша, увидев Сала, как ни в чём не бывало шагающего из школы, в неположенном месте перебежала с детьми на другую сторону улицы, лишь бы, хах, не пересекаться с потенциально опасным подростком). Здесь его игнорируют. Сала подобный расклад устраивает.       Ко всему прочему, апартаменты Эддисона настолько ненормальные, что заставляют парня задуматься, мол, а может, на самом деле все вокруг притворяются, и каждый человек на планете – фрик и сумасшедший, просто все поголовно очень, очень хорошо маскируются, а ему, в силу обстоятельств, тупо не повезло с форматом загонов. Или весь сброд перекочевал в дом, который своим кирпично-кровавым свечением притягивает дьявольщину и семью Фишеров соответственно. Но какими бы странными и порой реально отбитыми ни казались Салу его соседи, парень чувствует разрастающуюся щемяще-нежную симпатию по отношению к людям, которые живут в апартаментах: чёрт, даже миссис Гибсон из сто первой, та ещё вредная карга, может быть на удивление приятной и ласковой пожилой женщиной, когда искренне желаешь ей доброго дня и вскользь замечаешь слегка изменившийся вид кудряшек, которые она всегда столь старательно завивает и укладывает.       Салли, наверное, эмпат или типа того: ему легко понять чувства другого человека, легко пропустить через себя его боль, даже если по ощущениям это порой напоминает ментальную мясорубку; ему легко находить подход к людям. Может, останься у него приемлемое лицо, он заводил бы знакомства ещё проще, но, на самом деле, Сал не жалуется: то, что люди вокруг не могут понять, что черкают в своих заметках его внутренние демоны, не мешает ему читать окружающих, точно раскрытые книги в потёртых переплётах и с устряпанными страницами.       Сал запоздало кивает, передавая в изгвазданные в машинном масле, но по-прежнему по-женски нежные руки Лизы кейс с инструментами, который только что сумел откопать в ещё толком не разобранных коробках с папиным барахлом. Отец в ответ на указание сына, что неплохо было бы убрать весь, бесспорно, нужный хлам с середины гостиной, пару раз отмазывался, жаловался, что руки никак не доберутся, да и вроде как незачем, чинить нечего, так что пусть валяются лежат и дальше томительно ожидают своего часа, потому Сал, когда Лиза вскользь упомянула, что мистер Эддисон всё никак не раскошелится на новый сантехнический инвентарь, без задней мысли предложил женщине воспользоваться отцовским оборудованием, и, наверное, только дурак отказался бы от почти новых халявных инструментов, а Лиза, Сал был твёрдо уверен, далеко не дура. Лиза вообще женщина мировая и, без лишних преувеличений, фантастическая – наверное, именно такой и должна быть любая мать. Сал, по жизни обделённый не только материнской, но и по большей части родительской любви, неосознанно тянется к ней, а в самой Лизе словно ключом бьёт материнский инстинкт и на подкорке витиевато выгравировано: «Чужих детей не бывает». Маму она, конечно, не заменит, но почувствовать себя любимым ребёнком очень хочется.       – Ты ведь улыбаешься сейчас, да? – Лиза, прищурившись, внимательно всматривается в левый (целый) глаз Сала, поджимая губы в хитрой улыбке, отчего на щеках у женщины появляются забавные ямочки. Её голос, шуточно заискивающий, сейчас своей интонацией очень напоминает голос Ларри, когда парень беззлобно подкалывает приятеля по первому подвернувшемуся поводу лишь для того, чтобы убедиться, что Сал в хорошем настроении, и обычно так это и бывает, просто потому что в компании Джонсонов Салли никогда не чувствует себя плохо. Салли со своей субъективной точкой зрения не может справедливо оценить, похожи ли они с отцом друг на друга, но он уверен, что Ларри – копия Лизы и вообще Джонсоны – мировой дуэт.       – Да, – заторможено отвечает Сал на предположение Лизы, чем заставляет её улыбнуться во весь рот, обнажая острые и чуть неаккуратные клычки; в её глазах разливается чёрный благородный кофе без сахара, от которого веет теплом и предрассветным уютом. Сал тихо выдыхает, чувствуя, как рёбра защемляют сердечный клапан, отчего орган вынужден работать на износ.       – Так и знала, – победно произносит Лиза, цокая языком, и качает головой: ей словно в раз становится спокойнее и ненавязчиво капающее на её мозг напряжение наконец без остатка испаряется. Она не перестаёт улыбаться, опираясь подбородком на сложенные на рукояти швабры руки, и вздыхает, мечтательно и совсем по-девичьи, продолжает всматриваться в глаза Салли, словно разгребая по полочкам и наводя чистоту в личном фишеровском Зазеркалье. – Хороший ты мальчик, Салли. Славный.       За рёбрами у Сала несчастные звери скребут когтями кости, скулят и просятся на ручки.       – Спасибо, Лиза. Вы классная. Я рад помочь.       Иногда Салли не знает: хорошо это или плохо, что его самого прочесть не может никто.