Не видеть, но чувствовать

      – Каким я выгляжу со стороны?       Сал смотрит в темноту перед собой, не мигая, словно замерев в трансе или утонув с головой в самого себя, – одним словом, погрузившись по уши в самоедство. Салли, если честно, чувствует себя потерянным: он однажды споткнулся о подводный камень, рухнул в мёртвое море отчаяния и страха, захлестнувшее его и затянувшее в самую пучину, и заблудился, не способный найти дороги назад, да и даже если бы он нашёл её, всё равно не смог бы вспомнить, как выглядела его точка невозврата. Он перестал ощущать самого себя; не может, сколько бы ни старался, вспомнить, каким он был изначально. Салли иногда кажется, что вместе с лицом он тогда потерял и себя, а теперь на его месте – полуживой механизированный манекен, как если бы давным-давно он попал в вымышленный мир Нила Геймана и пугающая, одержимая сладкими ребятишками тётка охмурила мальчишку, но не до конца, и вместо пары покоцанных пуговиц у него в качестве сувенира из страны кошмаров остались стеклянный безжизненный глаз и ровно половина детской души.       Его «новое улучшенное лицо version 2.0.» – не попытка спрятаться от окружающих ради своей безопасности и не попытка уберечь других от лицезрения результатов работы суки-судьбы и нежданного сердечного приступа с последующей психологической травмой, нет. Протез есть протез, он нужен, чтобы уберечь повреждённую, отлично затянувшуюся, но обречённую на непрочность и истощённость кожу от внешних раздражителей: будь то пыль, капли дождя, солнечные лучи или кулаки конченых моральных калек; протез – это то, что выписал ребёнку доктор наравне с витаминами А, В1 и В2, способствующих регенерации клеток, снотворным, успокоительным и антидепрессантами, которые необходимо употреблять три раза в день после еды в обязательном порядке; это не лечение, но поддержание физического и психического здоровья.       Ещё чёртов кусок гипсо-пластика, по словам Ларри, крутой, и от мнения нового вроде-бы-уже-друга Салу немного спокойнее, хотя страх, который талдычит, что за протезом прячется пустота и Салли Фишера уже как век и пару дней не существует, наотрез отказывается отвалить. Салли видит сторонние эмоции, видит сокрытые на дне чужих глаз чувства, ловит улыбки, смех и слёзы, видит то, что другие выставляют напоказ или же стараются спрятать от любопытных прохожих, Салли видит всё; единственное, чего Салли не видит – это собственного отражения в зеркалах людских душ, как если бы перед ними стоял не точно такой же, как и они, человек, а красочное, вычурное и привлекающее внимание пустое место. Салли потерян, и он никак не может вновь обрести ориентир.       Ларри, подобравшийся всем телом и напрягший плечи, приподнимается на локтях, свисает с кровати, вглядываясь сквозь темноту в фигуру распластавшегося на полу, словно в комфортном обитом бархатом гробу, Салли, который смотрит не перед собой, а скорее внутрь себя. У Ларри очень нежный взгляд: Сал всегда чувствует, когда Ларри смотрит на него, даже если вскользь, даже если неспециально; по неизвестной, наверное, даже самому Ларри причине, его взгляд теплеет, когда мягко касается забранных в хвосты волос, немногословных линий протеза или даже самой души Сала – потасканной, израненной, но ещё живой. Честно говоря, Салли будет рад, если однажды ему удастся увидеть собственное отражение именно в потоке шоколадно-карамельного шейка.       Ларри кладёт подбородок на сомкнутые в кулак пальцы; из-за его движений свисающая с края кровати ткань покрывала морщится, собираясь в складки, и выглядит контрастно-нелепо вблизи спокойного разглаженного ларриного лица. Из спутанных наушников, затерявшихся в лабиринте из одеял и подушек, доносится приглушённый рёв металла, который кто-то из парней забыл выключить, и в глубокой ночи кажется, что «Смысловые Фальсификации» – единственный живой звук на все пять этажей, не считая подскочившего пульса Сала, достойного гордого диагноза: «тахикардия».       – Ты крутой, – хрипло от продолжительного молчания и ненапряжно, как и всегда бывает с Ларри: просто, искренне и по делу. Салли думает, честность с самим собой и со всем миром сразу – это черта сильного характера, ведь правда бывает порой невероятной и до зубного скрежета болезненной и грубой, как наждачная бумага или меч, загнанный в прямую кишку по рукоять, поэтому Ларри такой – независимый и скептичный, прямолинейный и светлый, каким бы отпетым придурком он ни казался. (Ещё правда бывает мелкой, трогательной и приятной, но редко, Салли о такой не знает, по крайней мере, пока). Ларри Джонсон может показаться агрессивным – он такой и есть. Ларри Джонсон может показаться заботливым и добрым – он такой и есть. Ларри Джонсон может показаться хулиганом-неформалом – он такой и есть. Ларри Джонсон – человек: очень хороший, настоящий человек, без притворства и лишней мишуры, только голые чувства и эмоции. Поэтому он нравится Салу: Ларри Джонсон простой.       – …и загадочный.       Салли переводит покрывшийся ледяной коркой взгляд с наскучившего однообразного потолочного полотна на лицо Ларри, которое кажется мальчишке реальнее, чем стены подвала, в котором они находятся, смотрит с долю секунды, а затем поднимается, усаживаясь на пятую точку, складывая худые ноги поудобнее, не проронив ни слова и не давая понять, к чему ведут его действия. Ларри с растерянностью, пробежавшей по его лицу, вторит движениям парня, садясь на кровати, упирая пятки в пол, а локти – в костлявые колени. Щепотка молчания, прерываемая лишь шуршащим дыханием Сала, которое вынуждено разбиваться об искусственную тюрьму и томиться взаперти.       – Будет лучше, если я буду озвучивать свои эмоции?       В глазах Ларри мелькает нерешительность и лёгкое непонимание, но взгляд он выдерживает, не тушуясь и не пасуя перед очередным тараканом, захватившим власть в сознании подростка.       – Ну... Наверное, – гулко, на выдохе выдаёт Ларри, не разрывая зрительного контакта – не столько тяжёлого, сколько вызывающего беспокойство, которое неприятно копошится в груди, ворошит чувства и заполняет голову навязчивыми мыслями: «Хоть бы он был в порядке».       Протезированный глаз Салли поблёскивает в сумраке комнаты, преломляя лунные запылившиеся лучи, пробивающиеся сквозь узкую подвальную форточку над чёрным входом, но не давая ответа на избитый вопрос: что, чёрт возьми, творится в сумасшедшей голове Салли Фишера?       Салли неловко дёргает рукой в воздухе:       – Я улыбаюсь.       Ларри резко выдыхает, разом выбивая весь кислород из очумевших лёгких, будто бы ведром ледяной воды окатанный с ног до головы: прямо сейчас, вот в данную секунду, голос Сала, постоянно глухой из-за сопротивления протеза, оказывается до невозможности смешным, человечным и читабельным. Слегка дрожащий, но чистый звук на выдохе, приобретший более высокий, чем обычно, тон и эмоциональную интонацию – все возможные ключи, открывающие двери к чувствам и мыслям, ранее казавшимся непонятными и нечитаемыми; сейчас, сумев услышать приглушённую улыбку Сала, Ларри не может понять, почему раньше он практически не чувствовал того, что спрятано за «крутым куском пластмассы».       Шершавые, подёрнутые иссушенной кожей губы Ларри непроизвольно подрагивают, и он теребит их пальцами, в подушечках которых взвинченные нервные окончания жалят друг друга, сходя с ума, кусает внутреннюю сторону щеки, но ничего не может поделать: улыбка сама собой расплывается по лицу, гуляет по губам, беспардонно, словно у себя дома, ни у кого не спрашивая разрешения, а растормошившееся в груди сердце, кажется, начинает пускать по венам и артериям не кровь, а чистое жидкое счастье. Ларри смеётся: громко, искренне, радостно, и когда слышит, как к нему присоединяется ещё один, счастливый до безобразия, хрипловатый голос, смеётся громче.       Найдя себя на полу валяющимся в обнимку с завалившимся набок Салом, у которого до сих пор неконтролируемо подрагивают плечи, Ларри тихо усмехается, чувствуя, что никак не может перестать улыбаться.       – Что… – восстанавливая дыхание и отсмеиваясь, спрашивает Ларри, даже не пытаясь скрыть вибрацию в собственном голосе. – Что это вообще было, чел?       Ларри опускает восторженные глаза, в которых из-за отсутствия освещения радужка сливается со зрачком, превращаясь в плитку тёмного шоколада с содержанием семидесяти процентов натурального какао.       Салли (совершенно точно улыбаясь!) неопределённо пожимает плечами и спрашивает в ответ:       – Я ведь мог соврать. Почему ты поверил мне?       Ларри, дразнясь, отвечает Салу тем же движением, искажающим линию плеч, и выдаёт совершенно серьёзно, с обезоруживающей искренностью, из-за которой поперёк горла встаёт нежеланный солёный ком слёз:       – Я почувствовал.       Салли знает: маленькая правда бывает до выворачивающегося наизнанку нутра приятной.