Piece of masterpiece

      “Мне всего двадцать три. Я совершенно не расту, но и не могу зваться ребенком. Мое тело остановилось в развитии, когда я едва ли обрела право называться совершеннолетней. Во мне течет королевская кровь, которая должна была смешаться после законного брака с кровью какого-нибудь представителя благородных семей. Но сейчас я опороченная девушка, недостойная зваться знатной леди, с тяжестью осознающая то, что внутри нее зародилась еще одна жизнь…”       Пальцы Шерон медленно скользили по водной глади, оставляя за собой расходящиеся по всей серебрящейся поверхности круги. Ее волосы, словно струи карамели, упавшие в воду, колыхались, едва доставая до самого дна ванной, и будто непонятной силой тянули девушку туда, за собой.       Подняв бледные колени над водой, Шерон спустилась вниз, почти по самый подбородок, и глубоко вздохнула.       Она никогда не корила себя за беспечность. Это качество присуще всем юным леди, вроде нее. Но теперь маленькая герцогиня не считала себя такой, как все. Это было бы глупо, хотя она понятия не имела, есть ли еще кто-нибудь, кто осмелился бы пойти на такой отчаянный и безрассудный шаг, как она. Единственное, что: стоит ли ей теперь жалеть?       Естественно, если это действительно то, о чем она думает – то у нее нет выбора, и горьким слезам уже не придется долго таиться на дне ее души. Подобно тому, как она погружалась глубже сейчас в ванную, она погружалась в свои мысли, тонула в них. Она вспоминала все то, что она делала, на что шла, ради того, чтобы ей и Гилберту было хорошо. И, нет. Она не считала, что они просто занимались любовью. Они любили. И вовсе не надо было твердить это постоянно. Она просто знала об этом, и делала то, что смогло бы показать ее любовь вместо слов. Она ведь так не любила много говорить. Собственно, как и он.       — Почему у тебя открыта дверь?       Щелчок входной двери она не услышала, возможно, из-за того, что густые волосы уже были достаточно мокрые и пленкой облепили щеки, шею, уши, и сквозь их водянистую пелену почти ничего не было слышно, но, однако, услышав позади себя грубый мужской голос, она в спешке обернулась.       — Я… я не знаю, — честно отозвалась она и вернулась в прежнее положение, когда с облегчением поняла, что тот, кто стоит позади не представляет опасности.       Сухая ладонь легла на ее плечо и осторожно погладила его.       — Что с тобой?       Шерон ничего не ответила. Лишь тихонько опустила голову. В ответ на этот жест непрошеный гость еще пару секунд сконфуженно вглядывался ей в лицо и только потом тихо произнес:       — Если хочешь, я останусь здесь, и мы поговорим.       И снова молчок. Лицо гостя приняло бóльшую серьезность, он просто без лишних слов поднялся, закрыл дверь на замок и вернулся на прежнее место. Опустившись на корточки подле керамической емкости, он озабоченно взглянул на рыжеволосую леди.       — Что случилось?       Рейнсворт подняла взгляд, всеми силами стараясь не фокусировать его на лице своего собеседника. Она знала: это трудно, врать, глядя прямо в глаза.       — Ничего, Гилберт. С чего бы чему-то случаться?       Натянутая улыбка скользнула на ее губах, и Найтрей мягко улыбнулся в ответ. Его улыбка всегда нравилась ей. С самого времени, когда они познакомились. Эти слегка приподнятые уголки губ, плавный изгиб и милые, едва ли заметные мимические морщинки в уголках глаз вселяли в Рейнсворт непонятное чувство надежды.       — Почему ты врешь мне, Шерон?       Девушка как будто очнулась от неглубокого сна. Наваждение от его улыбки было недолгим и скисло тут же после резкого слова "врешь".       — Разве похоже на то? — спросила она, стараясь не подавать виду, что удивилась такой его проницательности.       Найтрей лишь молча кивнул.       — Что тебя тревожит?       Его голос звучал уверенно, и по его глазам становилась ясно: он ждал от нее ясного ответа. И этот взгляд, вопрошающий, твердый, как застывший янтарь, Шерон переносила еще хуже, чем алый "проклятый" глаз Брейка.       После недолгой паузы Рейнсворт снова подняла глаза. Гилберт, уже приготовившийся слушать, нежно накрыл ее мокрую руку, своей.       — Я просто волнуюсь о том, что творится в Пандоре.       Найтрей тяжело вздохнул.       — И не только тебя, поверь. Мы все стоим на ушах.       Внутри Шерон заскулила совесть. С одной стороны, она с облегчением поняла, что обмануть Гилберта, как бы подло это ни звучало, ей удалось, но как трудно в то же время было осознавать, что рано или поздно ее ложь может вылиться в намного более горькие последствия. Но чем же ты можешь помочь, милый Гилберт? Чем, когда тот, кому ты так упрямо протягиваешь свои теплые руки, боится их принять? Когда ты просишь вымолвить хоть слово, в ответ на твои ласковые речи ты слышишь лишь тишину в ответ?       — Шерон, родная...       Его ладонь тянется к ее бледной щеке и смахивает покатившуюся серебристую слезинку. Он встает на колени, и его рост позволяет ему дотянуться до нее и, заботливо обхватив руками, прижать к своей груди.       — Мне страшно, Гилберт.       Ее осиплый шепот ерошит его мысли, выворачивая наизнанку, так, что глаза молодого герцога в спешке бегают туда-сюда.       — Я с тобой, почему тебе страшно? — спрашивает он, нежно гладя ее по волосам.       Она снова молчит и только тихонько всхлипывает. С тяжким вздохом Найтрей приподнимает ее личико за подбородок и смотрит в заплаканные глаза.       — Прошу, не плачь...       Шерон кивает, торопливо отворачиваясь в сторону. А он насильно, но при этом осторожно, возвращает ее лицо обратно к себе и обеспокоенно заглядывает в него вновь.       — Сейчас все это кончится, и мы обязательно поженимся, слышишь?       Резкая боль в груди вдруг напоминает ему о том, чтобы он не спешил с обещаниями. Однако, Гилберт не хотел поддаваться зовам Бездны, пускай и таким болезненным. Его дыхание сбивается, и он снова обнимает Шерон, но уже крепче, будто в страхе, что вот сейчас, темная Бездна покарает его за такое дерзкое непослушание.       — Обещаю... тебе. — выдавливает Рэйвен, и из глаз чуть ли не сыплются искры.       Прижиматься губами к горячему виску, самозабвенно закрывая глаза, пытаясь заглушить боль всеми силами. Гилберт... Как бы ему хотелось сейчас раствориться в объятьях Шерон, оставшись с ней наедине где-нибудь в поместном саду, слушать ее нежный голос, вкушать неповторимый запах ее волос и потерять границу мечты с реальностью... Люди ведь всегда думают о самом приятном, когда им очень больно, правда?       — Ты веришь мне? — он делает судорожный вздох и касается губами ее уха, — Веришь?       И юная Рейнсворт вновь кивает. Жуткая боль сковывает все его тело, в глазах мгновенно темнеет. Но он не имеет права падать, не смеет.       — Я - люблю - тебя, — он, словно бросая вызов непокорной пропасти под собой, цедит каждое слово. Но боль ужасающая, пытается вытеснить это светлое чувство вон, чтобы завладеть его и без того темной, как крыло ворона, душой.       А она шепчет ему в ответ, и это словно отпускание грехов. Он делает глубокий вдох, и боль, как волны после "девятого вала", отходит назад. Шерон кладет потеплевшую руку на его плечо, почти невесомо, боясь оставить мокрых пятен на белоснежной ткани.       — Она и так уже мокрая, не бойся, — будто прочитав мысли наследницы, тихо говорит он, — Хочешь, я дам тебе полотенце?       — Хочу, — после недолгой паузы проронила та и смущенно поджала губы.       И Ворон начал рыскать по крючочкам и вешалками длинными пальцами, пока не наткнулся на самое мягкое и большое. Когда же он обернулся, он ненадолго замер. Шерон, стоявшая перед ним, обнаженная, со слегка порозовевшим от горячей воды и пара телом, казалась ему теперь стократ красивее, чем если бы он увидел ее, обернутую в "скорлупки" безумно дорогой одежды, в которой привык видеть раньше. Несомненно, она нравилась ему в любом облике, но сейчас он, сам того не заметив, обомлел и даже слегка пропустил дымку румянца на своих щеках от такого ее вида.       — Ты устала? — придя в себя, он накрыл ее и бережно сжал в объятьях.       — Немного.       Она устало прикрыла веки, положив голову ему на плечо. А он, подхватив ее на руки и даже заставив тихо ахнуть, прошипел негромкое "тс-с".       — Я отнесу тебя в спальню. Никто не увидит, уже ночь.       И тогда он понес ее. А она, как спустившееся с небес облако постепенно таяла в его руках, еще не добравшись до родной постели, растворяясь в сладком сне, в котором у них наконец-таки все было хорошо. Так, как они оба мечтали. Наедине лишь вдвоем, в саду, где пели птицы и играла волшебная музыкальная шкатулка, а где-то там, в особняке Брейк мерно поедал свои сладости... Именно так. Без Бездны. Без Бармы. Без этого ужасного, превратившегося во всеобщий кошмар Лета Пандоры.