Piece of masterpiece

      Легкие головокружения стали для Гилберта нормой в последнее время, по крайней мере, с тех пор как он вернулся из Бездны. Стать контрактором сразу двух Чернокрылых Цепей показалось бы непосильной задачей для обычного человека, но Гилберт все же выдерживал. Назваться одним из “простаков” он, конечно, теперь не имел возможности, но и считать себя обладателем неизмеримой мощи и силы духа он (чисто из своей самокритики) не мог тоже. Было бы логичным предположить, что все эти проблемы возникли именно из-за того, что он еще и умудрялся спать по три-четыре часа, но он уже свыкся с подобным раскладом. Почти свыкся. И потому благополучно свалил свой недуг на то, что на его груди теперь находилась не только зеркальная, то и очерченная в области сердца черная контрактная печать.       И вот теперь он шел по коридору, вновь сжимая свой черный плащ с левой стороны на груди, словно пытаясь нащупать там нечто инородное, глубоко въевшееся, как винное пятно на белоснежной рубашке, долгое время не отправляемой в химчистку, и дергающее, как больной зуб, разлагающийся от кариеса.       — Неужто чахнете, господин Ворон?       Гилберт, невольно отдернув руку от предыдущего места, обернулся.       — Или, может быть, господин Грифон теперь?       Зарксис уже привык к его сердитому взгляду, но сейчас он не увидел его, так как оба мужчины прекрасно понимали затрудненность их положения, и произнесенная невпопад фраза была всего лишь очередным поводом над этим сыронизировать.       — Я и сам не знаю, как правильнее сказать уже.       На его губах мелькнула усмешка, которая эхом откликнулась на губах Брейка.       — Как узнаешь, оповести.       Ворон обреченно кивнул и на мгновенье замер.       — Я слышал, кинжал пропал.       Губы Брейка поджались, превратившись в тонкую ниточку, а потом резко удлинились в его типичную улыбку.       — Да-а, кто-то изрядно постарался, только вот кто.       Кинжал Лотти, смазанный ядом, внезапно исчез из хранения, и теперь пол-отделения несли ответственность за его пропажу. Ни Брейку, ни Гилберту, естественно, эта пропажа не казалась случайной. В конце концов, это один из источников информации, улика, кража которой была спланирована. Кто-то, возможно, был подкуплен, или запуган, или, возможно, причастен к делу почти трехмесячной давности, но кому это выгодно? Главный вопрос будоражил умы двух служителей, которые из всей Пандоры особенно сильно тревожились этим вопросом. “Лето Пандоры” из-за своего сумбура, которое вовлекло в себя почти каждого человека в организации, в то же время и расшатало ее состав. Расшатало из-за спонтанности поставленных задач, из-за их беспорядочности и невообразимого количества. И теперь, в такой сумятице, трудно было четко определить и поставить под “прицел” кого-либо, чтобы подозревать его в предательстве. Нужно иметь определенную цепочку в голове, которую, тем не менее, имели и постоянно пополняли и Зарксис, и Найтрей, но одно звено теперь в каждой из них явно отсутствовало. Что они упустили?       — Я пытался поговорить с Винсентом, но его хватили судороги. Я полагал, что это от яда, и оказался прав. Эта действительно был яд, который я также нашел у него в еде. Кто-то хотел отравить его, но это точно не повар. До меня добралась информация, что он был допрошен с особой жесткостью приближенными Руфуса Бармы, и его судьба нам пока неизвестна.       Гилберт, внимательно слушал своего товарища, следуя мысленно его логической линии, и упрямо сверлил глазами одну точку где-то перед собой.       — Только единственное не ясно. Зачем повару нужно было добавлять яд именно в тарелку Винсента, если всем заключенным порции выдаются из общего котла? Выходит, повар был взят ни за что? Тогда почему на такой глупый шаг пошел наш бесконечно умный трепло-герцог?       Что бы ни делал Руфус, даже если бы того желал, то никогда не показался бы дураком. Никому, а особенно Гилберту и Брейку. И именно этот парадоксальный в данной ситуации факт больше всего их смущал. Быть обведенными вокруг пальца, а еще что унизительно – на очевидных фактах – казалось для них мало того, что позорным, но и неприемлемым вовсе. Просто хотя бы потому, что дело государственной важности не может быть отправлено под откос, и дело уже не в их гордости, а в высоте поставленной задаче. Пускай и решаемой слишком сложными путями. Сквозь тернии.       — Ты же ведь понимаешь, что у нас больше не остается другого выхода?       — Это ловушка, — возразил Шляпник.       — У нас есть четыре могущественные Цепи. И целая организация подчиненных.       — Подчиненных Барме.       Голос Брейка звучал непривычно нервно.       — Я боюсь, что твое тело не выдержит. Так же, как и мое.       Гилберт безнадежно понурил голову и помотал ей. Все шло не по плану. Все не должно было вот так вот кончаться.       — Про мое речь уже и не идет, — тихо заметил Шляпник и спрятал лицо в тени длинной челки.       Ворон резко положил руку на плечо своего собеседника и сжал его в пальцах.       — Речь не идет о том, как нам оставить это все невыясненным. Это наш долг, Брейк.       Зарксис с горечью улыбнулся.       — Мой долг – защищать свою госпожу. Остальное…       — Если ты хочешь допустить приход Бармы к власти, ты вряд ли обеспечишь своей госпоже безопасность! А я желаю Шерон добра не меньше тебя.       Брейк долго молчал. Скрючив свои длинные пальцы, он поднял свое лицо полное отчаяния и тоски.       — А если твое тело не выдержит?       Резкий толчок от встряхнувших его рук заставил Зарксиса опешить.       — Я не брошу Шерон никогда!       В алом глазе Шляпника блеснуло неподдельное удивление. Удивление тону, выражению лица, и всему тому, что сейчас говорил и делал его товарищ.       — Слышишь ты меня, Брейк? — сказал Гилберт громче, и его голос зазвучал еще убедительней, — любил ли ты когда-нибудь?       Молчаливая тишина. Хлопок ударившейся ладони о руку, сжавшую лиловый рукав рубашки шутливого слуги.       — Это мое личное дело.       Его глаз яростно сверкнул, и в следующий миг Гилберт видел уже лишь спину слуги, стремительно зашагавшего вдаль по коридору. Гилберт нервно сжал зубы и отвернулся. Он плохо знал историю Брейка и никогда не пытался копаться в его прошлом, но сейчас он понял, что явно затронул то, чего ему не стоило касаться вовсе.       Шаги внезапно притихли, и Гилберт поднял голову. Шляпник по-прежнему стоял к нему спиной, где-то в метрах двадцати-двадцати пяти от него, но не сдвигался с места.       — Я поговорю с Озом. Твое дело – только ждать.       После этого он еще минуту постоял молча, будто давая Гилберту время поразмыслить над тем, что он сказал, а после скрылся из виду.