Наше былое и грядущее

      Пламя, разрастаясь, плюется искрами, смешивается с едким рваным дымом. В ушах — только треск ломающихся хребтов чернеющих поленьев. В затуманенное болью сознание не сразу врывается голос — смутно знакомый и призрачно тусклый.       Мерлин с трудом поднимает голову, заставляет себя вяло искать взглядом говорящего; находит: возвышаясь над площадью, Артур неотрывно смотрит куда-то в грязно-голубое небо, не позволяя себе хотя бы склониться над балюстрадой и взглянуть на казнь колдуна. Спина короля безукоризненно пряма, подбородок приподнят, а плечи окутаны алым, и от подола плаща берет начало кровь, просачивающаяся сквозь каменные балясины балкона, тяжелыми каплями падающая на камень мостовой.       Артур стоит перед ним, и его подбородок приподнят — чтобы король мог жадно хватать воздух до тех пор, пока пролитая им кровь, поднявшись выше шеи, не начнет попадать в дыхательные пути. Зная это, Пендрагон все равно не замолкает: он кричит, выплевывает проклятия в адрес магии, и Мерлину кажется, что Артур, его Артур, часть его самого, бросает каждое бранное слово магу прямо в лицо, словно расстояния между балконом и костром нет.       Вздрогнув, Мерлин открыл глаза.       Тишина комнаты заполнила голову, будто он только что поднял ту из-под толщи воды, а обрывки кошмара тут же начали ускользать, и Эмрис жадно хватался за них, пытаясь вспомнить увиденное: рост, телосложение, черты лица, оттенок волос, голос… К черту казнь — это просто кошмар, ему нужно хоть что-то, в чем он узнает Артура. Но еще пара минут тщетных попыток — и в памяти только образы, расплывчатые и далекие.       Мерлин со вздохом закрыл лицо сухими старческими ладонями, потер глаза. Он уже не помнил, сколько точно лет прошло; да и надо ли? Знал только, что не меньше тринадцати сотен, а считать он давно перестал. Намного больше его волновало то, что он почти забыл голоса и лица: постепенно память затирала их и подменяла чужими.       В очередной раз Мерлин почти физически ощутил, насколько тягуче и медленно, как плавленое стекло, текло его существование. Сменялись эпохи, змеями извивались границы государств, перемежались война и мнимый мир, процветал прогресс, увядала природа, приходили и уходили люди — такие разные и одновременно похожие. То, что казалось незыблемым, со временем ветшало, рушилось, сгорало и, в конце концов, затягивалось бархатистым мхом. Когда-то это произошло и с Камелотом: спустя почти четыреста лет скитаний Мерлин вернулся туда, откуда начал свой путь, но нашел лишь руины — гордые, но сиротливо брошенные, разграбленные и забытые в молчаливой лесной глуши.       В тот день Мерлину достаточно было сделать несколько шагов по разбитой, заросшей травой мостовой, чтобы ощутить, что Камелот не ждет его. Как гигантский искалеченный дракон, замок поудобнее свернулся и погрузился в сон, отдавая себя в распоряжение сгущающемуся лесу, и Эмрис не стал с ним спорить.       За окном было еще темно, но со стороны шоссе уже были слышны нервные гудки автомобилей. Мерлин уже давно привык к этим неправильным, синтетическим звукам, хоть периодически и думал о том, что во времена лошадей и повозок было куда уютнее просыпаться только под монотонный гул людей на площади и размеренный стук копыт. Ну, да, иногда сон прерывала брань заточенных в колодки. Временами — вопль осужденных на казнь, но… Ладно, хорошо, к машинам просто надо было привыкнуть, хоть это и далось с трудом. Но когда придет время снова уезжать, он выберет сельскую местность. А сейчас его ждет нехитрый завтрак и рядовой рабочий день.       Позже, уже лениво подходя к Тауэру и окидывая его взглядом, Мерлин едва заметно поморщил нос. Если честно, за десятки прожитых в этом городе лет ему изрядно надоела и эта крепость, и вообще весь Лондон. Каждый рабочий день он обещает себе уволиться, но из раза в раз снова набирает экскурсионные группы, идет к Тауэру и начинает рассказывать — долго, много, о том, чего не пишут в учебниках истории (он как-то заглянул в них — неимоверное количество предвзятого бреда). Правда, Тауэр — не единственное место, которое притягивало его: путешествуя по странам, он выбирал крепость и находил работу в ней или около нее. Либо, на худой конец, просто периодически сновал неподалеку. Сколько бы времени ни прошло, а как дома он мог ощущать себя только среди высоких крепких стен и хмурого камня.       — Мистер Эмрис! — низкий, полноватый экскурсовод другой, медленно собирающейся группы интенсивно помахал Мерлину рукой.       Мерлин улыбнулся от уха до уха, поднял жилистую руку и помахал в ответ. Здесь у него удивительно приятные коллеги, которые, доверяя его опыту и седине, время от времени обращались к нему за помощью и уточнением данных, так что искреннее приветствие даже приподняло ему настроение.       В этот раз его слушатели — поляки. Мерлин привычно плавно помахивал ручным флагштоком, пока нужное количество людей не окружило его, поздоровался, сделал перекличку, пару раз сломав язык о звенящие имена. Наконец, начал говорить, уводя группу за собой: о Вильгельме Завоевателе, Карле Орлеанском, Тюдорах, знаменитых воронах Тауэра; о королях и королевах, верной службе, заговорах, заточениях, казнях.       Несколько часов прошли незаметно для Мерлина, несмотря на то, что он говорил одно и то же не менее чем в трехсотый раз. Смутное одиночество следовало за ним постоянно, и ему совершенно не надоедало делиться с людьми столетиями собственной жизни, выдавая их за обширные познания в истории.       Группа англоговорящих поляков перед уходом поблагодарила его с приятным шипящим акцентом, вызвав улыбку. Мерлин знал, что он привлекает туристов: людям нравилось погружаться в историю мрачных каменных стен под покровительством бойкого седобородого старика, сошедшего со страниц Томаса Мэлори. И если раньше, создавая себе новое имя для очередной жизни, Мерлин из принципа всегда оставлял в нем неизменное «Эмрис», — как личное имя, второе имя или фамилию, изредка как прозвище, — то теперь преследовал и другую цель. Среди его слушателей все чаще встречались те, кто улавливал связь с валлийскими корнями.       Искаженно, смутно, но люди помнили.       В задумчивости глядя себе под ноги, Мерлин не заметил, как к нему подошел поляк — один из членов его группы. Несмотря на преклонный возраст, который мог бы посоперничать с возрастом Мерлина (визуально, конечно), мужчина неловко сжимал и разжимал рукоять трости.       — Прошу прощения, Вы ведь Морис Эмрис? — наконец промямлил поляк на куда более чистом английском, чем его только что разбредшиеся по своим делам соотечественники, и Мерлин, моргнув, поднял голову.       — Я... Да. А Вы?.. Вы были в моей группе, верно? У Вас остались вопросы?       Поляк помолчал несколько секунд, а после широко улыбнулся и покачал головой.       — Нет-нет. Вы превосходный рассказчик, мистер Эмрис, — старик снова замолк и оперся на рукоять трости уже обеими руками. — Видите ли... Я думаю, Вам это покажется бредом, полагаю... Да, это, конечно же, бред, — мужчина наигранно хохотнул. — Вы, случаем, не знакомы с Марддином Эмрисом?       Мерлин чуть сощурился, вглядываясь в лицо поляка, но не мог припомнить, видел ли его раньше. Зато прекрасно помнил, что носил имя Марддина Эмриса примерно шестьдесят лет назад, когда снимал комнату в Варшаве, пока не вернулся в Лондон под именем Мориса Эмриса.       — Мартин Эмрис... — Мерлин привычно включил дурака и задумчиво пожевал губами, словно пытаясь припомнить, есть ли у него знакомые однофамильцы.       Поляк смущенно поспешил поправить его:       — «Марддин», простите мне мой акцент. «Марддин», звук «д». Но, кажется, я ошибся, извините.       — Да, не припоминаю людей с таким именем, — Мерлин широко улыбнулся.       — Я лишь подумал, что это может быть Ваш родственник... дальний, быть может... Чудный был старичок, тоже горячо любил историю, — затараторил поляк, стараясь оправдать собственный промах. — Я, понимаете, полвека назад... да нет, больше... ну да не очень важно. Комнату я сдавал в родной Варшаве, и Марддин, мир его праху, стал моим соседом, я тогда молод был еще. И, знаете, мне, мальчишке с ветром в голове, с этим стариком никогда не было скучно. Пить только Марддин не умел, зато какие истории рассказывало вино в его голове! Мы, знаете, иногда вечерами...       — Витольд! — Мерлин бездумно брякнул пришедшую на ум догадку и тут же осекся. Идиот. — Ви... Витольд, Вас так зовут? Пытался припомнить все это время... — пробубнил Эмрис и судорожно пошарил рукой в кармане длинной куртки в поисках списка группы.       — Tak, Витольд, — закивал поляк и, глядя на то, как из карманов экскурсовода выпали и веером рассыпались бумаги, поспешно буркнул очередное извинение, с кряхтением наклонился и поднял несколько листов. — Еще раз простите за то, что отнял Ваше время. Всего доброго.       И, подгоняемый неловкостью, резво засеменил в сторону Темзы, оставив Мерлина с пачкой хаотично сложенных блокнотных листов в руках и мрачным осознанием того, что пришло время очередной раз менять город, имя и, возможно, внешность.       А еще с уже давно знакомой грустью, ноющей, как головная боль.