Наше былое и грядущее

      Если бы у меня был еще один шанс, то, можешь не сомневаться, я бы...       Факелов и свечей — сотни в этом каменном лабиринте коридоров, покоев и зал, и люди, стараясь не поднимать голов, почти бесшумно снуют мимо огней. Многим по ночам хочется погасить любой источник света: то, что раньше было призвано отпугивать тьму, теперь кричаще освещает пустоту и отбрасывает мрачные продолговатые тени на сиротливые холодные стены.       Из замка что-то вырвали наживую, заставив его конвульсивно вздрогнуть, издать отчаянный хрип и, не найдя спасения ни в одиноком правлении Гвиневры, ни в нетвердой руке ее преемников, ни в беззаветной преданности десятков рыцарей, медленно сникнуть, погрузившись в марево темных веков.       C запада тянет солью и июльским полем, терпко и немного горько: вереском, шалфеем и иссушенной травой. Артуру хочется коснуться колких стеблей, обжечь кончики пальцев крапивой; но что-то меняется — Пендрагон не успевает заметить, откуда плавно, но неумолимо быстро появляется узкая полоса огня, которая неровной волной прокатывается по полю, оставляя за собой только едкие клубы дыма и бескрайнюю чернь.       Вдох — рассвет эпохи, выдох — мерный закат столетия. Мгновение за мгновением время застывает совсем рядом, только протяни руку, — и тут же тает, не подпуская Артура к себе.       Над его головой — небо озерной глади, под его ладонями — лес вязкого ила. Сквозь толщу воды Пендрагон слышит нестройный хор голосов и сотни песен на разных языках; и, кажется, кто-то зовет его, неуверенно и тихо. Артур хочет отозваться, назвать чье-то имя, но не может — не помнит ни слова, ни звука. В его памяти только незримая, неосязаемая нить, та, что терпеливо ткет каждый дубовый лист, вышивает мятой горы, штопает реками русла; только магия, затянувшая глубокую рану в левом подреберье и не дающая тысячелетней крови застыть в озябшем теле.       Пальцы отчего-то немеют, и Артур, морщась, как капризное дитя, нехотя, с трудом пытается сжать ослабшие руки, поднимая со дна песок и скользкие камни; озерное дно беспокойно мутнеет, окутывая Пендрагона бурым коконом.       Новый вдох — и магия разжимает объятия.       Вода, хранившая Артура столько веков, собственнически врывается в легкие, давит на грудь, заставляя короля открыть глаза. Его вопль обрывается, не успев вырваться, а в голове нет ничего, кроме паники и ужаса; тело не слушается, отвыкнув от своего хозяина, не позволяет оттолкнуться и всплыть.       Чьи-то ладони, осязаемые, настоящие, подталкивают его, а после настойчиво тянут к поверхности.

***

      Мимо городов и деревушек, мимо лесов и лугов, мимо гор и рек. Постепенно расчетливые осторожные перемещения превратились в хаотичные странствия: чем дальше шагает прогресс, тем сложнее пользоваться поддельными документами, а вместе с тем — многими видами транспорта. Не то чтобы Мерлину не нравились пешие путешествия, но длительные зимы, засухи или войны зачастую осложняли путь. Да и, надо признать, скидки на билеты для пенсионеров — приятный бонус для кошелька.       Каждый раз Мерлин искал новое пристанище так, словно стремился сбежать не только из-под пристального людского взгляда, но и от самого себя. Он мог выбрать любое имя, стать стариком или вернуть молодость, изменить внешность, сменить тембр голоса, но одно оставалось неизменным — проклятие, цепко сжавшее мага в титановых когтях обязательств и бессмертия.       Мерлин брел, время от времени поправляя ремень сумки на левом плече; иногда машинально и бездумно, нервно сжимая растянутую и испещренную царапинами полоску прочной кожи. Он не был в Уэльсе уже почти восемьсот лет, а теперь, вдыхая соленый западный воздух залива Кардиган, ощущал себя так, словно вломился без приглашения в дом хорошо знакомого человека. Почему сейчас? Он не знал. Просто решил, что пора навестить? Возможно. Думать об этом у Эмриса не было желания — он устал от внутреннего монолога, устал от самого себя, как устают от навязчивого спутника. Устал от выцветшего калейдоскопа человеческих лиц, от неопределенности, пряток, бега, потерь, одиночества и ожидания.       Время от времени радушные жители деревушек, спрятанных в изгибах уэльских долин, принимали его на ночлег. И после заката, когда воздух тяжело ложился на землю и пах особой прохладой, а неподалеку раздавался навязчивый собачий лай, Мерлину казалось, что на самом деле прошло совсем мало времени. Он проснется утром в Эалдоре; первое, что он почувствует — как солома опять забилась в волосы. И пока он будет вытаскивать обломки колких стеблей из теперь уже непривычной короткой шевелюры, его позовет к простому завтраку мать, как обычно проснувшаяся намного раньше. А где-то за несколькими днями пути будут неприступные гордые стены Камелота, в которых кипит крестьянская и мерно течет королевская жизнь. Неизменно, из века в век.       Но каждый день Мерлин просыпался совершенно один. Просыпался в таком же одиноком мире из бетона, стекла и железа. И в самой глухой валлийской деревне находилась хоть какая-нибудь вещь из пластика, напоминающая Эмрису: время неумолимо утекает сквозь пальцы, унося с собой прежние уклады, воспоминания и чужие жизни.       Июльский запах горького верескового меда сгущает воздух настолько, что кажется, будто его можно набрать в ладони и отпить, если горло сожмет спазм, мешающий сделать вдох. Спазм, рождающийся где-то в грудной клетке, поднимающийся вверх и сопровождающий отвратительно теплые слезы.       С прищуром глядя на пестрое полотно раскинувшейся меж гор долины, Мерлин подумал о том, что последний раз жжение в глазах испытывал так давно, что уже не сможет вспомнить, когда именно. Постепенно бессмертие выжгло из него слишком многое из того, что когда-то было для него сакрально; теперь, вопреки одному из последних желаний Короля, Мерлин больше походил на грубо сколоченный эрзац самого себя.       «Артур».       Эмрис не заметил, как почти неслышно произнес имя, которого старался избегать.       Августовское солнце нещадно палило, заставляя полевые травы желтеть и иссыхать, хрустеть под ногами.       Не было, казалось, начала и конца у огня, прытким полозом пробирающегося по ломким стеблям и листьям. Мерлин не стал перечить стихии, но, глядя на дымящуюся угольную гладь, пробормотал несколько слов на языке, что древнее многих британских легенд; ветер податливо сменил направление, отгоняя огонь к ближайшей реке.       Чем ближе был Авалон, тем чаще Мерлин сбавлял шаг, останавливался, находил множество причин задержаться, но понимал, что вскоре так или иначе доберется до усыпальницы, скрытой в полумраке хрустального грота.       Раннее утро сентября встретило Мерлина мелкой моросью. Маг зябко поежился в свободном пальто, когда северный ветер скользнул по жилистой шее.       Неширокая лента асфальта показалась между редеющими стволами дубов и вязов. Сверившись с потрепанной, усеянной пометками картой, Мерлин поднял голову и устремил взгляд севернее, туда, где обзор закрывала густая листва и высокие кусты шиповника. За этой пеленой — плавный склон холма, тянущегося к озерным водам; а те, прозрачно-дымчатые, ревностно хранят тайны Авалона.       Его, Мерлина, тайны.       Он шел вдоль извивающегося асфальта, опустив взгляд, зная, что в любой момент древесный частокол прервется, заставив Эмриса посмотреть в глаза своему одиночеству.       Слева слабо потянуло влагой. Мерлин сначала сбавил шаг, а затем остановился, выпрямив спину. Сейчас, еще несколько секунд, а затем он обернется. Еще несколько секунд, текущих медленно и нехотя.       Стыдливый рывок, и опять вперед быстрым шагом; и снова Мерлин остановился, топчась на месте, как нашкодивший ребенок. Наконец, сжав губы, маг обернулся и ощутил, как тоска скользнула под ребрами.       Озерные воды измельчали, сжались узким рваным кольцом. Там, где сотни лет назад погребальная ладья, подчиняясь магии Мерлина, оставляла за собой неровный след, теперь буйствовали травы. Еще несколько засушливых лет, всего пара крупинок в вечности, — и остров Авалон превратится в один из рядовых холмов материка. Лишь одно до сих пор оставалось неизменным — густой тяжелый туман, окутывающий земли Британии с незапамятных времен.       Мысли лихорадочно заметались в голове. Спит ли Артур на самом дне измельчавшего за тысячу лет грота? Может, его уже нашли люди? Нет, не может быть, — магия позаботилась бы о том, чтобы спрятать сакральное от любопытных взглядов. А если Пендрагон открыл глаза, не дождавшись Мерлина, отколовшись от их единства?       Идиот, идиот, идиот, не смог защитить его даже после смерти.       Путаясь в длинной осоке, спотыкаясь, Мерлин быстрым шагом, едва не переходя на бег, спускался по склону. Он снова не смог, прохлаждался в других частях света, пока исчезала последняя надежда на что-то, пока мельчал мутный склеп Артура и ножны Экскалибура, пока исчезал дом Фреи.       Имя неприятно кольнуло. Часто ли он вспоминал его? Намного реже, чем Фрея того заслуживала. Если озеро исчезнет, она погибнет вместе с ним, испарится, станет таким же беспристрастным туманом над землями Альбиона?       Остров навис над ним хмурой громадой. Мерлин, часто и тяжело дыша, опустился на колени и склонился над мелководьем, стараясь разглядеть в тумане и иле очертания знакомого лица, как никогда ясно проступившего в памяти. Но озеро молчало, не поддавшись ни зову на древнем языке, ни прикосновению мозолистых ладоней к холодной глади.       — Фрея, — маг прервал минутное молчание. В своеволие озера он не верил; но его владычица, он уверен, слышала голос и не позволяла водам отзываться. Предвидя собственное одинокое растворение, Фрея запрещала себе цепляться за прошлое и вечное, отвергала Мерлина сейчас, но на последнем издыхании выполняла данное ему так давно обещание. И это понимание вдруг сложилось в голове Эмриса в единую мозаику, отлитую временем и магией из цветного стекла случайностей, пробудило внутри нечто, дремавшее сотни лет и казавшееся утраченным, а теперь заставившее Мерлина и широко улыбаться, и ощущать на языке горечь. — Я пришел за ним.       Ответа не последовало, а искра, наполнившая поблекшую голубую радужку золотистым светом, угасла.       В тишине, разлившейся над серо-зеленой гладью, Мерлин тщетно пытался уловить хоть что-то, хотя бы обрывок чужого голоса, подсказывающего ему верный путь. Но озеро, выслушав его, только снова укуталось в туман.       Неужели ошибся, внушил себе ложную надежду? Не может быть. Тепло, рождающееся в грудной клетке и растекающееся по венам, он ощущал слишком реально, но сейчас оно ускользало, как образ из сна, как слово, которое не можешь вспомнить, хоть оно и вертится на кончике языка, — кажется, вот-вот сможешь поймать его, но попытки безуспешны.       — Проклятье, — шикнул Мерлин и хлопнул ладонью по неприятно сырому песку. Кинув взгляд на предательски молчаливые воды, хотел было попытаться еще раз, снова позвать Фрею, а затем неустанно повторять, что он не уйдет без Артура. Но лишь вздохнул и, оперевшись ладонью на худое колено, поднялся.       Просто игра сознания. Или, может, медленно наступающее сумасшествие.       Эмрис нахмурился. Сомнение, как мелкое семя назойливого чертополоха, мгновенно вгрызлось в сознание, пустив витиеватые корни: а если он в самом деле сходит с ума? Бредит надеждой на то, что вместе с Пендрагоном возродится нечто былое, давно исчезнувшее. То, что Мерлин не смог сберечь. То хрупкое, что вверила ему сама судьба, и то, что он выронил из неловких мальчишеских рук, вдребезги разбив о столетия мрака.       — Я не рехнулся. Я просто устал, — маг потер виски, бормоча оправдания и то топчась на месте, то меряя шагами края озерных лохмотьев. — Просто устал.       На самом деле он давно ни в чем не был уверен.       — Мне не показалось. Это не могло быть случайностью. Я не ошибся, — Эмрис твердил это вслух, повторял, пока слова не начинали терять смысл, превращаясь в мантру; надеялся, как ребенок, что впервые за столько лет случится чудо, и его самовнушение не хуже заклинания преобразит существующий порядок вещей.       — Мерлин.       Собственное имя донеслось до мага глухо, так, что Эмрис, поначалу застыв на несколько секунд, затем покачал головой и списал все на собственную нервозность.       — Мерлин, — словно сделав передышку, женский голос более громко и настойчиво дал о себе знать.       — Фрея? — хриплый старческий голос по-ребячески воодушевленно пискнул имя, тихо, будто забыв, как нужно издавать звуки. Маг тут же опустился на колени снова, подобрался к воде, пачкая и без того видавшую виды одежду влажным илистым песком, склонился над мелководьем. — Я здесь, только не молчи, ладно?       Вопреки его просьбе, на некоторое время воцарилась тишина. Эмрис одернул себя, не сказал ничего наперекор; как вообще он мог что-то просить у нее? За столетия он ни разу не пришел к ней, потому что не решался заглянуть в лицо своей ошибке и расплате за нее, боялся подобраться к озеру и свести себя с ума, начав видеть во временной обители Артура обветшалый холодный склеп.       — Прости, — хмурясь, пробормотал Мерлин, на самом деле прекрасно зная, что не заслуживает прощения.       — Понимаю, — ответ был быстрым, спокойным, но в голосе Фреи магу послышалось что-то едва уловимое, усердно скрываемое, но рвущееся наружу; что-то, что он замечал и за собой, похожее на тяжелый выдох. Эмрис не видел ее, голос будто рождался где-то на дне и постепенно доносился до берега вместе с рябью на воде. — Мерлин, — кажется, ей было непривычно произносить это имя вслух, — я ничего не могу поделать с тем, что воды измельчали: время идет, постепенно иссыхают любые озера. Не думаю, что мое просуществует дольше нескольких лет, может, разве что, если годы не будут слишком засушливыми... В любом случае, это время я смогу приглядывать за Артуром. А потом, если постараться, можно будет...       — Нет, — Эмрис качнул головой. — «Потом» не будет. Я пришел за ним сейчас.       — Да, я слышала тебя, — после непродолжительного молчания слова Фреи показались Мерлину осторожными, словно она не знала, как сообщить о чем-то, взвешивала, достаточно ли это важно, чтобы говорить об этом. — Мое обещание требует сил, которых у меня осталось не так много. Если Артур уйдет с тобой, я уже не смогу помочь снова. Тогда — ты ведь понимаешь — никто не знает, что случится, если он придет не в свое время. Поэтому... — ее голос стал немного тише, — ты уверен, что не ошибся, Мерлин?       Развернувшиеся чертополоховые листья неприятно кольнули изнутри, но только на мгновение. Эмрис был слишком близок к тому, чего так долго ждал, и слишком неуверенно балансировал на грани сумасшествия, чтобы скрупулезно следовать словам Килгарры о зове Альбиона, чтобы бояться ошибиться в подсказках магии, чтобы не рискнуть оступиться снова.       — Уверен.       Его быстрый ответ заставил Деву Озера задумчиво стихнуть. Снова магу показалось, что его упорно отталкивают от чего-то важного. Наконец Фрея отозвалась:       — Разорвать древнее заклятье, такое сильное, непросто, ты знаешь сам. А озеро ослабло, потому... Мне понадобится твоя помощь.       Мерлин не стал задавать лишних вопросов: он знал, что нужно делать, и это знание было сродни его умению использовать магию без заклинаний. Он протянул руку, хотел коснуться вод кончиками пальцев, но замер. Тревога навязчиво шепнула ему, что в дымчато-зеленой влаге затаилось что-то; обещала ошибку, но умалчивала детали. Сжав пальцы в кулак, Эмрис опустил взгляд на побледневшие костяшки, выждал еще несколько секунд, а после разжал руку и опустил ту в прохладу озера. С губ сорвались ветхие слова — казалось, каждое из них способно хрупко рассыпаться, произнеси он любое из них неверно. Но его шепот был уверенным, и магия, разливаясь, в последний раз наполняла обедневшее озеро.       Лишь немного позже Мерлин ощутил, как его пальцев легко, словно невзначай, коснулась смерть.       Он увидел мир глазами Фреи. На несколько секунд, сбивчиво, смутно; лишь ощутил живое тепло, окружившее ее золотистыми нитями, заметил шевеление в стороне и помутившуюся от песка воду, а после — прикосновение к чему-то колюче холодному, к неприятно скользнувшей по пальцам ткани. Наконец — опустошение и страх.       Внутри что-то звонко надломилось и застыло, а на кончиках пальцев Эмрис все еще ощущал нечто необъяснимое и мимолетное.       Глядя на стихающие всполохи небольших волн, Мерлин одернул руку. В ушах гудело, на губах застыл немой вопрос.       Заменив силу озера своей магией, он дал Фрее больше, чем нужно было. Но она взяла немного: столько, чтобы возможно было снять заклинание, отдав при этом собственную жизнь. Не хотела ставить его, Мерлина, перед выбором? Прекрасно понимала, что если бы он знал о желании Фреи, то ни за что не пошел бы на это, отказался бы от любого своего предчувствия. А потом, как пилигрим, из раза в раз ходил бы к Авалону, чтобы из сострадания и благодарности — отчасти из чувства вины — разбавлять одиночество Девы долгими разговорами о давно погибшем.       Всплески, один за другим, совсем рядом, вырвали его из оцепенения. Повернув голову, Мерлин, судорожно поднявшись, в несколько крупных шагов преодолел расстояние до места, где мелководье углублялось. Взбивая воду в сизую пену, Артур, кажется, пытался нащупать дно, обрести равновесие и ощущение пространства, и Мерлин, обхватив чужую руку, потянул Пендрагона на себя, вытягивая того из воды.       Желание посмотреть, убедиться, увидеть знакомые черты захлестнуло Эмриса, и он, изогнувшись, попытался заглянуть в лицо Артура, но тот, еще не придя в себя, не смог найти опору, снова завалился в сторону. Едва не потеряв равновесие, Мерлин отказался от своей затеи и увереннее перехватил руку Пендрагона, ощущая, как его собственные пальцы, крупно дрожа, барабанят по холодному металлу лат.

***

      Поначалу он не помнил ничего. Постепенно из серой мути всплывали разрозненные образы, звуки; они выстраивались в воспоминания, мысли и чувства, а события складывались в пеструю мозаику.       Рядом с ним плясали языки огня, назойливо раздавалась чья-то нечленораздельная речь, в голове металось осознание того, что ему холодно и тяжело: металл давил на плечи, оковами сжимал руки, будто всего секунду назад Артур был совершенно свободен от всего физического, а теперь находился в колодках.       — Ты слышишь меня?       Это уже начинало раздражать. Артур ощутил острую необходимость открыть глаза шире и увидеть источник шума, а потому, сделав над собой усилие, приподнял веки, попытался блуждающим взглядом отыскать болтуна. Постепенно расплывчатая подвижная масса, которая пыталась чего-то от него добиться, начала приобретать форму: напротив него находилась человеческая фигура, как он осознал секундой позже — мужская. В темноте, разрываемой только робкими всполохами пламени, трудно было разобрать черты лица. Но постепенно, то щурясь, то не без труда поворачивая голову, чтобы глянуть на нарушителя спокойствия под другим углом, Артур различил выступающие скулы, широко раскрытые глаза, неровную у впалых щек бретту, открытый лоб, над которым непослушно вилась кипа черных волос.       — Не узнаешь меня? Артур?       Все происходящее казалось Пендрагону смутно знакомым. И этот человек, и костер, и лес, еще больше сгущающий ночную мглу. Ощущение дежавю извивалось где-то в памяти, но никак не могло отыскать то, что ему нужно.       — Мерлин. Ты помнишь?       Имя, чертовски знакомое, гулко отдалось в сознании.       — Ты должен вспомнить. Мер...       — За-мол-чи, — медленно, с усилием выдавил Артур, ощущая, как виски и затылок наливаются свинцом. Прежде чем снова провалиться в забытье, он услышал мужской смех.