Спящее. Пепел и мальва

— Лань Чжань, сыграешь мне? Едва ли Ван Цзи мог когда-то отказать ему, тем более — в чём-то столь незначительном. Гуцинь поёт под стёртыми пальцами, Вэй Ин сидит рядом, привалившись к нему так, что висок покоится на плече; он странно напряжён, дыхание тяжелее обычного. Но он уверяет, что всё хорошо, да и от музыки его тело постепенно расслабляется, выравнивается пульс и ритм дыхания. Через несколько минут Вэй Ин засыпает, и о странностях можно забыть на несколько дней.

***

— Лань Чжань, я вернусь, ты не успеешь соскучиться, — уверяет Вэй Ин, целует — жарко, сладко, искренне. Он не умеет, как Ван Цзи, скрывать свои чувства под вековым льдом. Он не стесняется огня своей любви к Лань Чжаню, но отчего-то так и не хочет говорить, куда он и зачем уходит из Облачных Глубин. Ван Цзи ему верит, и потому отпускает. Вэй Ин возвращается следующим вечером — измотанный, почти измученный, пробирается в постель к супругу, вжимается лицом в его плечо и засыпает, чувствуя, как тёплая рука даже во сне собственнически обвивает талию. Его волосы пахнут пеплом вместо родного запаха скошенной травы, но Лань Ван Цзи ничего не спрашивает. Это ведь его Вэй Ин, он не может сделать чего-то плохого или, смешно подумать, изменить ему. — Лань Чжань, сыграешь мне? Вэй Ин жмурится, прижимаясь к его плечу, но Ван Цзи мерещится меж ресниц кровавый отблеск. Нет, глупость. У Сянь не может поддаться тьме, он давно подчинил её, давно доказал, что пусть он всё ещё идёт Путем Тьмы, сердце его и душа чисты. И принадлежат безраздельно одному лишь человеку, которого он называет светлейшим в этом мире и сравнивает с мудрыми благородными драконами, игриво щуря глаза. После шепчет: «гэгэ», и каждый раз это дразнящее прозвище выбивает почву из-под ног. Но проходит несколько дней, и Вэй Ин снова просит не идти за ним, снова обещает, что скоро вернётся, убеждает, что Лань Чжаню не о чем переживать, снова целует так, будто пытается насытится им перед недолгой разлукой. И снова от его волос пахнет пылью. Могильной пылью. — Лань Чжань… На этот раз не прошло и периода*. Лань Чжань снова играет, снова музыка успокаивает и усыпляет его возлюбленного. Снова три дня подряд они засыпают именно так. Снова Вэй Ин куда-то собирается, просит не волноваться, обнимает, целует глубоко и нежно, но на этот раз Лань Чжань не может отпустить его одного. И идёт следом. Чуть сзади, так, чтобы его не заметили. Вэй Ин не может летать на мече, но потоки тьмы служат ему не хуже клинка, а то и лучше — даже Би Чень с трудом поспевает за ним. Они довольно далеко от Гу Су, почти четыре часа на пределе, на каком только могут передвигаться заклинатели. Здесь есть брошенная деревня, большую часть населения которой уничтожили ещё во время Низвержения Солнца*, а оставшиеся в живых уехали, в спешке похоронив и своих, и чужих в одной могиле-яме. И чего Лань Ван Цзи точно не ожидал, так это того, что Вэй Ин остановится прямо здесь, над могилой, вытащит из-за пояса флейту и заиграет. Резко, быстро, терзая инструмент, хлёстко ударяя нотами и всей подвластной ему тьмой по иссечённой земле. Могила оказалась глубокой, чтобы вылезти из земли, скелетам потребовались долгие минуты. Вэй Ин всё это время играл, то чуть плавнее, то снова выше и резче, и с каждой нотой тьма вокруг взметалась, гуще, почти скрывая одетую в чёрное хрупкую фигурку. Но даже издали Лань Чжань видел его лицо, глаза, и открывающееся зрелище заставляло сердце замирать от боли и ужаса. Это был не Вэй Ин. Это было то чудовище, которое пришло однажды убивать клан Вэнь силами оживлённых мертвецов, которое бросило ему «какое дело до моей души постороннему человеку». Не человек. Не его Вэй Ин. Мёртвые жаждут крови, но Вэй У Сянь отступает на шаг, мелодия меняется, рассыпаясь сотней стеклянных осколков, смеётся, вгрызается в самое сердце неумолимой ледяной насмешкой. Мёртвые оборачиваются друг к другу. Их много, почти сотня, они не чувствуют боли, не знают жалости. Кость сталкивается с костью, когтями, зубами, и на глазах Старейшины И Лин, повинуясь безжалостной флейте, мёртвые рвут друг друга на части. Лань Ван Цзи сглатывает застрявший в горле ком. Он понимает, зачем Вэй Ин это делает — он использует тьму, сбрасывает её, как лист лотоса в дождь сбрасывает с себя воду, если её накопилось слишком много; но не понимает, почему. И не понимает, почему Вэй Ин ничего ему не сказал. Ноги делают шаг вперёд сами собой, и мелодия на миг вздрагивает. Его видят. Мёртвые было оборачиваются, почуяв живую кровь и плоть, но их повелитель недобро щурит глаза, убирает флейту от губ, ловит потоки тьмы тонкими пальцами, проводит по ним ласково, как по телу возлюбленного — и резко сжимает руку в кулак. Мёртвые опадают наземь толстым слоем седого серого пепла. Старейшина И Лин делает шаг вперёд, ещё, замирает, складывает руки на груди, склоняет набок голову. Лань Чжань ловит себя на мысли, что сейчас даже в теле Сюань Юя он видит именно Старейшину. Алый отблеск в глазах, так же собраны волосы, спина выпрямлена, он даже кажется выше ростом. И эта тьма вокруг… — Подойдешь ко мне, Лань-гэгэ? Или побрезгуешь мной таким? Незнакомый — или слишком хорошо знакомый — лёд в голосе. Каждое слово, каждый звук пропитан тьмой, ядом, предвкушением. Алые бесовские очи — сквозь одежду и плоть, до самого сердца, до самой глубины души. Невозможно противиться просьбе-приказу, невозможно отвести взгляда от ожившего ужаса всего мира заклинателей и его собственного… Пепел устлал землю пахнущим могилой толстым ковром, идти по нему легко, но неприятно. — Вэй Ин… — Молчи. Лань Чжань вскидывается, изумлённо смотрит на супруга, которому никогда бы не пришло в голову сказать подобное. Он ведь хорошо знает Вэй Ина, знает, что того хоть и устраивает болтать на порядок больше молчаливого Ван Цзи, но он всегда радовался, когда Лань Чжань отвечал ему… — Я же тебя просил ждать, — с укором продолжал У Сянь, щуря сияющие кровавым гранатом глаза. — Просто довериться мне. Всё ведь было нормально, или нет? Ты больше не доверяешь мне? Слова ножом по сердцу, даже не ими самими, а тоном этим — холодным, тёмным, как пепел горьким. Вэй Ин улыбается, но улыбка то не прежняя, тёплая, яркая, открытая, то оскал лисий, хищный, голодный. Пальцы, ложащиеся на щёку, кажутся мёртвенно-холодными. — Хо-чу… И тьма метнулась к ним. Лань Ван Цзи когда-то жалел, что при всём желании он не мог касаться своего возлюбленного везде и сразу, ласкать каждую чуткую точку, коих на его теле было более чем в достатке, все разом, но сейчас… испытывал это сам. Тьма проникала под одежду, бесстыдно ластилась к коже, касалась почти физически ощутимо, на грани нежности и боли. Вэй Ин улыбнулся шире, запрокинул голову, расхохотался; он и сам дрожал, но стоило Ван Цзи потянуться к нему — тьма кольцом охватила его шею, сжимая, удушая… — Нет. Тёмная энергия легко оплела запястья и лодыжки светлого заклинателя, практически распяв его в воздухе. Но Лань Ван Цзи знал, помнил по событиям почти двадцатилетней давности, что это далеко не самое страшное, что она может: Вэнь Чжао она пробивала насквозь, сейчас тьма всё же лишь касалась его кожи. — Вэй Ин… Следующим вдохом Лань Чжань захлебнулся. Тёмный не шевелился, кажется, даже веки застыли мёртвой неподвижностью, но ощущение его прикосновений было пугающе реальным. Родные нежные пальцы любовно обводили изнутри рёбра, чуть царапая ногтями, изучающе касались артерий, лёгких, наконец, сумасшедше бьющегося сердца. Прикосновения, проникновение на грани физического, на грани ласки и боли, фантома и пытки. Вся сила второго Нефрита сейчас была совершенно бесполезна, ведь стоило лишь чуть сжать покорные потоки этим тонким пальцам — наступит смерть. Шепот на грани слышимости, недоприкосновение — волоска не хватило — к уху. — Гэ-гэ… Губы накрыли чужие, сухие, горькие от пепла, странно холодные и почти жёсткие. Тьма живым маревом дрожала вокруг, прижималась бесстыдно, развратно, чисто, как лезвие, разрезала ткань, роняя в пыль и пепел черные и белые тряпки вперемешку. Держала намертво, не давая шевельнуться, ластилась к коже, мешаясь прикосновениями с родным теплом, и сложно понять, где же она — скользит ли игривой лаской вдоль позвонков, проводит щекотно по бёдрам или зарывается исступлённо в волосы — а где чужие живые, настоящие руки. Вэй Ин никогда его так не целовал. Он бывал ласковым, тягуче-мягким, неспешным и нежным до боли в груди, обжигающе-страстным, игривым, но всегда — тёплым, и прикосновения его губ и острого язычка были особым, понятным одному Ван Цзи способом выразить его чистую бесконечную любовь. Сейчас же его подминали под себя, подчиняли, почти не давали отвечать. Жёстко. Почти грубо. Властно. На мгновение, Лань Ван Цзи стало даже любопытно: а у самого Вэй Ина так же пустело в голове и слабели колени, если он сам прижимал своего супруга к стене или дереву, сжимал в объятиях, целовал глубоко, изучая языком этот знакомый уже до цуня бархатистый рот? Тьмы вокруг было так много, что окружающий мир, казалось, перестал существовать. Всё, что осталось — гибкое тело, ластящееся, льнущее к нему, дразня теплом обнажённой кожи, и бесконечные потоки тёмной энергии. Боги, и Вэй Ин вот это всё столько времени удерживал в себе?! Несмотря на весь абсурд ситуации, каждое прикосновение отдавалось истомой и жаром. Ван Цзи пытался отвечать терзающим властным губам, с трудом удерживал рвущиеся из груди стоны в ответ на прикосновения, путаясь, где живое, а где фантом. Только когда это фантомное скользнуло внизу, сначала касаясь, а потом и проникая внутрь, он чуть не поперхнулся воздухом. Вэй Ин уткнулся лицом ему в изгиб шеи, обжигая кожу то дыханием, то прикосновением влажных губ. Его и самого заметно трясло от желания, голос сел и отдавал пробирающей до костей хрипотцой. — Хочу тебя…