Удача благоволит храбрым

      Пираты сторонились Юри даже по прошествии недели. Врач – опасная профессия, преимущественно для пациентов. И если уж вы выкрали врача с корабля, а всю его команду выкинули за борт – можно вполне законно опасаться, что при лечении он может здорово напортачить, перетягивая не там, где надо, жгут или занося заразу на открытую рану.       Юри не спешил их разубеждать. Работа у него всегда была, поскольку у пиратов не было вариантов другого лечения, кроме как вновь идти к плотнику. Хотя судя по старым стежкам, плотник был больше мясником, чем лекарем.       К тому же, сам Кацуки никаким врачом не являлся и в случае ошибки предпочитал гордо списать её на ненависть к команде, чем на собственное неумение. В глазах пирата такой жест выглядел бы лучше.       Да и не стремился он общаться с людьми, оторвавшими его от жизни и семьи на целый год.       К сожалению, некоторые люди его желание игнорировали. По большей части, его помощник Минами, трещавший практически ежечасно и оставлявший его только на время сна. Его освободили от обязанностей «пороховой обезьянки», то бишь мальчика-служки, и капитан лично отдал распоряжение приступить к работе не только помощника, но и ученика.       Страхуется, подумал Юри о капитане, и отогнал от себя мысль научить Минами чему-нибудь. Он и сам крайне мало знал о медицине, лишь по верхам повторял то, что видел сам. И если он передаст мальчишке крупицы своих знаний, его ценность пропадёт. И доблестный капитан Никифоров отправит его «гулять по доске» за всю ту грубость, что получил от него за время своего пребывания на корабле.       Минами болтал вздор, но Юри внимательно его слушал, изредка вставляя реплики. От подобного участия служка расцветал и всё сильнее привязывался к нему.       Юри не был бы сыном императора, если бы не знал, как расположить к себе людей.       – … и я ему сказал, что капитан приказал мне готовиться и, представляете, он так расстроился, мой бедный Пхичит. Ведь он действительно хотел научить меня навигации, я бы был с ним там, в рубке, и наше «Побоище»…       – А почему судно так называется? – перебил его Юри, продолжая толочь шалфей, который ему выделил кок, в ступке.       Минами сделал страшные глаза, как делал всегда, когда знал какую-то тайну и жаждал ею поделиться.       – Поговаривают, что капитан и старпом приплыли с северных окраин Российской империи. Там когда-то была битва, которую потом прозвали Ледовым Побоищем. Но я об этом мало знаю, надо спросить боцмана, они с кэпом давние друзья.       И он снялся с места, как будто действительно собрался бежать на кухню и выспрашивать Кристофа о названии корабля. Юри ужаснулся, представив что будет, если капитан узнает о его интересе.       – Никифоров и Плисецкий – русские? – удивился он, останавливая Минами.       Мальчик закивал головой и вновь уселся на стульчик перед ним.       – Так говорят. Но капитан знает много языков, а о старпоме ходят легенды одна ужаснее другой. Или романтичнее, – Минами совершенно по-детски хихикнул.       Но отвлекся.       Юри попросил его продолжать и рассказать ему хоть одну. Но Минами упорно сопротивлялся и говорил, что у стен есть уши, а ему вовсе не хочется стать врагом Плисецкого.       Юри его понимал. Ему самому ой как не хотелось портить и без того натянутые отношения со старпомом. Тот стал заметно мягче, когда Кацуки удалось вытянуть квартирмейстера с того света, и даже, запинаясь и краснея, поблагодарил его.       Он вообще при Алтыне вёл себя куда лучше, чем при остальной команде. Хотя когда этим утром квартирмейстер поднялся с постели и вышел на завтрак в кают-компанию, Юрий кричал так, что дрожали стаканы.       Минами продолжал трещать до самого вечера, но к разговорам о старпоме не возвращался. Юри воспринимал его слова как фоновый шум, но когда время подошло к ужину, он всё-таки заметил, что мальчик остановился.       – Разве тебе не пора, Юри Мороока? – спросил Минами, раскладывая травы на тряпицу. Он собирался вынести их в воронье гнездо Пхичита, чтобы утром тот выставил их на сушку.       Даже по прошествии недели Юри с болью реагировал на своё названное имя. Как сын императора, он давно научился отодвигать неприятные и травмирующие мысли на третий план, но думы о команде преследовали его.       Хисаси Мороока был его наставником, отправившимся в Англию вместе со своим учеником. И о его судьбе Юри мог только догадываться. Мало ли что Виктор понимал под «убили только тех, кто оказал сопротивление». Кацуки был уверен, что когда пираты забирали императорского сына, каждый его матрос пытался выпустить им кишки.       Юри отложил работу и отошёл к сундуку, который ему любезно выделил боцман Джакометти. Раздеваться при Минами стало делом привычным, и Юри скинул с себя рабочую робу и ловко надел льняную рубашку. Всё-таки одеваться самому было ни с чем не сравнимым удовольствием.       Будучи в неведении о том, что взяли на корабль сына императора, пираты предоставили ему непривычную, но порой весьма желанную свободу действий. Юри одевался сам, убирал в каюте – сам (если Минами не потрудился сделать это за него), ходил по палубе когда и куда ему вздумалось. Было так приятно обзавестись некоторой независимостью, что Юри порой забывал, что он на корабле пленник.       Каждый вечер капитан приглашал его, как почётного гостя, на ужин. Юри бы с удовольствием отказывался от столь неотразимой компании, но Виктору удавалось пригласить его таким утвердительным и вежливым тоном, такими ловкими формулировками, что отказать, чтобы не нанести оскорбление, было фактически невозможно. А обижать капитана Юри пока что не планировал.       Несмотря на то, что Виктор безмерно раздражал его своей показательной театральностью, несмешными шутками и полукокетливым разговором, Юри признавал, что он мог обойтись с ним очень жестоко: заключить в трюм, пытками вытаскивать лечение для матросов. Вместо этого у Юри была приличная каюта, чистая одежда, слуга, а капитан приглашал его за свой стол.       Тактика Виктора приятно удивляла Юри. Прикормленный врач – хороший врач. В сладкоречивом Никифорове с его тонкими запястьями и грациозным разворотом плеч вовсе не угадывалось лицо хорошего стратега.       Когда Юри постучал в дверь каюты капитана, ему, как ни странно, открыли не сразу. Обычно к этому времени Виктор уже едва ли не у дверей стоял, чтобы впустить врача. Смерив гордость, Юри приоткрыл дверь сам. Капитан обнаружился стоящим у стола, занятый тихим разговором с квартирмейстером. На вежливый кашель, оба обернулись.       – Мистер Мороока, – немного устало улыбнулся Виктор. Он легко хлопнул Отабека, опирающегося на тяжелый костыль, который Плисецкий угрожал засунуть ему в задницу, если он откажется с ним ходить.       – Добрый вечер, – вежливо поздоровался Алтын.       Юри слегка ему поклонился. Квартирмейстер, несмотря на страшное предназначение его звания, вызывал у Кацуки невольную симпатию и уважение. Черты лица у монгола (а Юри сразу понял это, он не раз и не два видел представителей Ига) были благородными, глаза – серьёзными, а его невысокая, но крепкая фигура внушала монолитную твердость характера. Он стоически принимал лечение, никогда не жаловался и сердечно благодарил после приёма. И смог усмирить орущего Плисецкого одним лишь спокойным взглядом.       Последнее качество Юри в нём ценил особенно сильно.       Когда Алтын вышел, а капитан и врач сели за стол, устроившись друг напротив друга, Юри всё-таки спросил.       – Что-то случилось, Виктор?       Никифоров усталым движением отбросил серебристые волосы с глаз.       – С чего вы взяли?       – У вас был весьма обеспокоенный взгляд, когда я вошёл.       – Вы очень наблюдательны, мистер Мороока. Это невероятно льстит, – кокетливо приподнял бокал с вином Виктор, но Юри продолжал серьёзно глядеть на него, и он вздохнул. – Должность капитана предполагает постоянную заботу о нуждах корабля, мистер Мороока. Даже если мне предстоит приятный ужин, я должен, прежде всего, позаботиться о своём судне.       Юри покраснел. С Виктором так бывало практически каждый вечер. В простой светской беседе он умудрялся вставить два-три комплимента за одну фразу.       Никифоров был дружелюбным, Юри заметил это ещё на первом завтраке в кают-компании в окружении офицеров. Но ни с кем он не позволял себе флиртовать так открыто, как с ним, даже с плотницей Милой Бабичевой! Видимо потому, что Мила сама была занята сразу тремя делами: ромом, флиртом с Отабеком и попытками не умереть под взглядом Плисецкого. Поистине говорят, женщины многозадачны.       Вспомнив о старпоме, Юри, как можно более непринуждённо, заговорил после нескольких минут молчания.       – Я слышал, о вашем старпоме ходят легенды.       – О Юрочке? – удивился Виктор, поднося картофелину ко рту.       Юри сморщился. Каждую свою фразу, каждый разговор он превращал в показательное выступление.       – У вас есть другой старпом? – язвительно поинтересовался он.       Виктор хмыкнул, но на колкость не ответил. У него вообще была потрясающая способность игнорировать все выпады Юри и даже, порой, умиляться им.       Виктор тщательно пережевал картофелину, поставил локти на стол и широко развёл ладонями, расплываясь в улыбке.       – И вы хотите её услышать.       Юри вздохнул.       – Мне коротать здесь почти год. Хотелось бы как-нибудь себя развлечь.       Виктор усмехнулся, откинулся в кресле. Из-под светлой чёлки сверкали синие глаза.       – Три года назад на мелководье мы подобрали юношу, – с места в карьер начал Виктор своим гипнотическим баритоном. Словно сказку рассказывал, а не фактическое событие, которое Юри мог подтвердить или опровергнуть в судовом журнале. – Он был обезвожен, разбит после шторма, очень страдал, но был жив. И совершенно не помнил, как его вынесло на мелководье, ведь его команда была далеко в море. Он присягнул мне на верность, и я отправил его к плотнику в качестве пороховой обезьянки. Юноша оказался старательным и очень полезным, – Виктор отбросил тон сказителя и пробежал взглядом по деревянному потолку. – Следил за кораблём, как за своим ребёнком, знал каждую его выбоину и царапину на такелаже. А ещё подвязался участвовать в боях и дрался как лев, заливая доски кораблей чужой кровью.       Юри удивленно вздёрнул брови. Старпом действительно создавал впечатление грозного и яростного человека, но с такой хрупкой фигурой было тяжело представить, как он может хотя бы поднять меч, не то что убить им кого-нибудь.       – Это о Плисецком?       – Нет, – хмыкнул Виктор. – Это о нашем квартирмейстере Отабеке. Именно его мы подобрали на том мелководье.       – Но я же просил о старпоме! – удивился Юри, забыв донести бокал с вином до рта.       – Терпение, – взяв в руку мякиш хлеба, он принялся отщипывать небольшие кусочки и скручивать из них шарики. Юри даже на секунду показалось, что капитан отчего-то волнуется. – Через несколько месяцев мы отправились на Тортугу. Мы хорошо поживились в море, не без помощи нового матроса, и решили отдохнуть.       – И как отдыхают пираты? – с подозрением прищурился Юри, но Виктор отмахнулся:       – Однажды увидите. В ту ночь я вышел из кабака на пристань, подышать. Ко мне подошёл юноша и сказал, что знает одно наживное место в море, и если я возьму его на борт в качестве старпома – он мне его покажет. Он был такой маленький, худенький и красивый, как девочка. Но глаза у него горели так, что становилось страшно, – старпом встал перед ним как видение. Стройный, гибкий, как тростинка, светлый, как христианский архангел, и опасный, с его зелёными, как у кошки-сфинкса, глазами. – Я сказал ему, что у меня уже есть старпом, – взмахнул руками Виктор, и очарование момента вместе с образом старпома пропали. – Тогда он согласился, чтобы его приняли на команду матросом и спросил о дне отплытия. Когда он входил на корабль, у него даже вещей с собой не было. Только то, во что сам был одет.       Юри хорошо представил это. Бедные мальчишки без пенни в кармане, в ободранных лохмотьях, с разбитыми коленками и мозолями на пятках были постоянными обитателями порта. Не имея ни друзей, ни родных, они надеялись, что какой-нибудь капитан возьмет их на судно в качестве служки, увезёт в дальние страны, где можно начать другую жизнь.       В пиратских портах такая судьба становилась ещё привлекательнее. Мальчик, что не знал своего пирата-отца, трахнувшего маму-шлюху в борделе, поступит на корабль в качестве пороховой обезьянки и, проявив должное усердие и прыткость, которым научился за время своего ниществования, быстро добьется положения и состояния.       – Он отвёл нас на Исла-де-Муэрте, – Юри слышал эту историю от Нисигори. Славные пираты, опустошившие тайное хранилище ацтеков. – Мы вступили в схватку с тамошним племенем, защищавшим золото. И он дрался вместе с нами. Стремительный, как валькирия, смертоносный. Мальчики часто рвутся посмотреть бой, но никогда – на амбразуру. Квартирмейстер заметил, рассказал мне. Я вызвал его к себе, хотел похвалить, малышам это нравится. Но Юрий сказал, что знает множество таких мест по всей Атлантике, и покажет их только в том случае, если я сделаю его старпомом, – глаза Виктора сверкнули сталью. – А затем сказал, что у меня больше нет оправданий, так как мой старпом мёртв.       – Он убил его? – неожиданно хрипло спросил Юри.       – Нет, он утонул. Не ясно, каким образом, но факт оставался фактом… Многие были против, но я сделал Юрочку старпомом, – в ответ на недоуменный взгляд Юри, Виктор рассмеялся. – Мне было интересно посмотреть, что получится. И, клянусь Богом, он меня ни разу не подвёл.       Что-то в истории не сходилось, но Юри никак не мог поймать ту ускользающую нить, которую капитан так тщательно от него прятал. Виктор замолчал, ожидая дальнейших расспросов.       – Но зачем вы рассказали мне об Отабеке? И что такого легендарного в Юрии? Если всё так, как вы рассказываете, то они зря считают его…       – Русалкой, – прервал Юри голос у двери. Капитан и врач единодушно обернулись. Юрий вышел из темноты арки, пепельные волосы блеснули в свете свечей. – Матросы считают меня русалкой.       Виктор радушно пригласил его присоединиться к ужину. Юрий не стал артачиться и сел за стол, за свободный прибор. Совершенно невозмутимо он принялся накладывать еду в тарелку. И спокойно рассказал, что команда считает, будто это он вытащил Отабека на мелководье, ведь сам он туда бы не доплыл. А затем заставил старпома утопиться, чтобы занять его место. Также он поступил и с квартирмейстером, чтобы назначить на это звание Отабека.       Юри лишь удивленно открывал и закрывал рот, поражаясь мнительности и глупости простого народа.       Юрий набил рот картофелем и сделал неоднозначный жест вокруг своей головы.       – Ну и… это.       – Это? – тупо переспросил Юри.       Юрий тяжело сглотнул картофель и приложился к кубку с вином, пробурчав тихо:       – Внешность.       Виктор солнечно рассмеялся и обернулся к Юри, доверительно к нему склоняясь.       – Нашего милого мальчика довольно часто путают с девочкой. И временами матросы, не выдерживая такой красоты, сильно возбуждаются.       – Никифоров! – рявкнул Юрий, зелёные глаза сверкнули.       Если Плисецкий действительно был той самой мифической сиреной, уносящей моряков под воду и там пожирающей их плоть, Юри бы не осмелился смеяться над ним. Но капитан, судя по всему, хлебнул из источника бессмертия.       – Да и волосы у него не выгорают, – заметил он скучающе.       – У вас тоже! – удивился Юри.       – Может, я тоже русалка? – усмехнулся Виктор, взъерошив серебристую копну.       Юрий фыркнул и перебросил светлую косу за плечо. Волосы у него были не совсем длинные, чуть выше плеча, но он упорно крутил их в узел или косу, если рядом не было квартирмейстера. Наблюдая за этими манипуляциями, Юри вспоминал Юко, распускавшую тёмные кудри только если было известно, что Нисигори будет там, куда они направляются.       Сердце неприятно кольнула мысль, что по вине Отабека Юко никогда не увидит своего мужа.       – И тебя не смущают эти разговоры? Слухи?       Виктор совершенно открыто рассмеялся, а Юрий, хмыкнув, уткнул нос в тарелку, тщательно пережёвывая шпинат. Капитан перевел на недоумевающего Юри весёлый взгляд и потыкал в сторону старпома куриной ножкой.       – Он сам их распускает.       – Что? Зачем?       Плисецкий пригубил вино и обернулся к сидящему рядом с ним врачу, хищно облизываясь. Вот уж действительно Русский Тигр.       – Пиратская иерархия не такая строгая, как обычная, военно-морская, господин хрюшка. Чтобы заслужить подчинение, необходимо вызвать либо уважение, либо страх.       – В восемнадцать лет с телом феи и лицом нимфы тяжело вызвать уважение, – старпом вспыхнул и открыл рот, чтобы рассказать капитану, куда он может засунуть свой богатый лексикон, и Виктор поднял руки в капитуляции, – будь ты проворнейшим головорезом Семи Морей.       Юрий не стал спорить, гордо вздёрнул подбородок и едва ли не целиком запихал куриную ножку в рот. Краем мысли Юри позавидовал господину квартирмейстеру.       Виктор отщипнул от блюда с фруктами веточку и принялся ловко закидывать зеленоватый виноград в рот.       – Но если ты умён, ты воспользуешься данными природой преимуществами, и обернёшь невежество и мнительность толпы в свою пользу. Так Юрочка и сделал.       Юрий скривился, но показательно взмахнул волосами, а затем похлопал длинными светлыми ресницами. Юри не удержался, засмеялся вместе с капитаном и старпомом, но быстро прекратил, снова вспомнив с кем находится за одним столом.       Пираты будто и не заметили его неловкости, а затем продолжили трапезу.       – А как же квартирмейстер? – Юри отложил приборы, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу. – Он тоже участник этой легенды.       Виктор сладко причмокнул губами.       – Наш квартирмейстер – лишнее доказательство, что Юрочка самый прекрасный из детей Посейдона. Если он попросит нырнуть вниз головой с верхней палубы, Отабек это сделает, не задумавшись.       – Никифоров! – прошипел Юра. Щеки его пошли темными розовыми пятнами.       Юри начал ловить нить, которую Виктор тщательно от него прятал.       – Он действительно верит, что ты русалка? – прямо спросил он у Юрия, чтобы подтвердить свои догадки. – Что ты спас его после кораблекрушения?       Румянец исчез с щек старпома; он как будто позеленел.       – Не много ли вопросов, свинка? – тигриные глаза полыхнули огоньком, который Юри уже видел во время осмотра Алтына. – Что тебе за дело до Отабека?       Юри отвернулся. Нить была поймана за хвост, но оказалась в слизи.       – Жалко его, если так.       Юрий опрокинул свой кубок, вскакивая, но ледяной голос Виктора оборвал на корню его дальнейшие действия.       – Юра, сядь.       Старпом затравленно обернулся на капитана. Юри же будто и не почувствовал, что его спасают, и продолжил, глядя в тарелку:       – Пользоваться чужой мнительностью для страха – допустимая тактика. Но пользоваться чужой любовью…       – Да что ты знаешь… – зашипел Юрий, сжимая кулаки, но не решаясь двинуться с места.       – Мистер Мороока, перестаньте, пожалуйста, если хотите выйти живым из каюты, – повысил голос Виктор, поднимаясь из своего кресла.       Юри поднялся вместе с ним. Отвращение и тошнота подступали к горлу.       – Вот уж точно у пиратов нет святынь, – он смял салфетку и бросил её на блюдо. – Благодарю за ужин, капитан.       Когда Юри закрывал за собой дверь, в каюте что-то грохнуло и разбилось.

* * *

      Многие говорили, что в пираты уходят из любви к наживе, пьянству, грабежам и насилию. Юра часто слышал это в портах, слышал в кабаках от хозяев и их девчонок, слышал от неудачников-моряков, не сумевших справиться с очередной лихой командой.       Юра им никогда не верил. В пираты уходят из безграничной любви к морю и жаждой стать с ним единым целым. Избежать приказов, режима, бесполезной деятельности.       Юра глядел на чёрную воду, уходящую за горизонт, слышал скрип рей, шум разбивающихся о корабль волн, свист ветра. Чувствовал, что единственная власть, которая может довлеть над пиратом – не человеческая.       Скрипнули шаги, с первой палубы поднимался человек.       – Не спится?       Отабек остановился рядом с ним. Юра даже не повернул головы, не желая кричать на то, что он опять оставил костыль в каюте.       – А тебе?       – Проверял фок-мачту, – хрустнули разминаемые пальцы, – Лео жаловался.       – Как старший матрос он должен справляться с проблемами, а не жаловаться на них, – пробурчал Юра, отталкиваясь от деревянных перил.       Отабек был странным человеком. Серьёзным, собранным, строгим и невероятно закрытым. Не таким, как Юра, который сторонился людей в страхе, что секреты станут известны, а таким, кто хранил глубоко внутри ради бережного взращивания.       Отабек умел смеяться, Юра точно это знал. Мог быть кровожадным до мести, мог быть добрым до альтруизма. У него был глубокий, хрипловатый, командный голос, и он мог петь раскатистые, тягучие песни.       Но сколько бы Юра не ловил его взгляд, в нём всегда горела нежность.       – Тебя что-то беспокоит? – Отабек приподнял его подбородок. Юра опустил ресницы и сжал губы, чтобы не отвечать. Квартирмейстеру каким-то немыслимым образом всегда удавалось вытащить из него всю подноготную. Отабек улыбнулся краем губ. – Что у дока и тебя похожие имена?       Юра взял его ладонь в свои руки и отнял от своего лица, рассмеявшись.       – Всё-то ты всегда знаешь.       Отабек хмыкнул и сжал его пальцы. У Юры в голове заискрила молния, которая всегда неслась впереди его мыслей.       – Если бы я попросил тебя зарезать его во сне или утопить, ты сделал бы это?       Отабек не вырвал своей руки из его сжатых ладоней, но лицо его посуровело. Юра с замиранием сердца ждал ответа.       – Я бы спросил за что. И если бы причина была, он понёс наказание.       Юра фыркнул, выпуская его ладонь, но сжимавшая с самого ужина желудок рука отпустила.       – Я смотрю тебе он уж больно нравится.       Он решил, что неприятный разговор кончен, и попытался вновь отвернуться к перилам, но Алтын крепко взял его за локоть, разворачивая к себе.       – Я бы сделал для тебя что угодно, если бы это касалось меня самого, – Юра не успел покрыться смущённым румянцем, как кровь отхлынула от его лица. – Но чужим людям я не судья.       – Судья на корабле, – возразил он упрямо.       – Не по твоей прихоти.       Слова о безграничной и слепой любви, которые так неосторожно обронил Виктор в его присутствии, били набатом в голове.       Он знал Отабека несколько лет. Он доверял ему свою жизнь, свои мысли и свою душу. Он убил бы ради него, не задумавшись ни на минуту, и утопил бы действующего квартирмейстера, чтобы тот занял его место. Он бы пошёл слугой на корабль Виктора, если бы тот не взял его матросом, лишь бы быть рядом.       Но эта любовь была только его. Хранимая по его закону, а не лелеемая по закону Отабека.       – Видимо ты любишь меня не так сильно, как говорят.       Юра не собирался говорить этого, но слова вырвались быстрее, чем он успел их осмыслить. Они никогда не обсуждали это. Не обсуждали, что говорили о Юрии матросы, что говорили они же об Отабеке. Не обсуждали дружбу, возникшую с первого рукопожатия. Не обсуждали, как сильно бьётся сердце Юры, когда Отабек бросается на абордаж. Не обсуждали как замирает в восхищении Отабек, наблюдая как Юрий властно плывет при осмотре команды по палубе.       Не обсуждали, потому что взгляда всегда хватало.       А теперь Юра заговорил, разрушив равновесие, ставя проблему ребром, вынося её на алтарь, сжигая любой мост, по которому они могли бы вернуться к слепому пониманию.       – Ты требуешь от меня доказательств любви? – спокойно спросил Отабек, справившись с эмоциями.        Для него не было ни одного моста, чтобы вернуться.       – А если да? – выдохнул Юра, сжимая его рубашку в ладони.       – Ценой чужой жизни?       Глаза Юры расширились. Вот сейчас он согласится и случится непоправимое. Нет, не то, что Отабек придушит свинку голыми руками. Просто после того, как он выбросит тело в море, к нему придёт осознание, что тот Юра, чей образ он трепетно любил и защищал, не стал бы просить о таком.       Юра опустил плечи.       – Нет.       Отабек хмыкнул и привлёк его к себе, обнимая. Юра расслабился в его руках, положил голову на плечо и затих. Слепая любовь лишь для русалок и Морского Дьявола. Она не настоящая, искусственная, слабая и готова порваться реальностью при любом вздохе. У него же в руках живая, трепещущая и крепкая настолько, что самой большой волне-убийце не удастся её развеять.