War on Medicine

Главной гордостью больницы обычно являются её хирурги. Почему? Все просто, их работа — самая демонстрационная. Например, привезли к тебе человека с аппендицитом, ты его покрамсал, а в доказательство твоей работы — на твоём столе остаётся ещё тёплый кусок чужого организма, а на теле человека — шов. Ну, или как пример, в операционную завезли кого-то целого, а обратно вывезли его же, но с малюсеньким недостатком, например, без ноги (если не приглядываться и не придираться, вообще ничего не заметишь). И тут, хочешь не хочешь, а доказательства, порой, даже на лице. Хирургическими титулами всегда будут шрамы; швы; пластины; катетеры; пересаженные и удаленные органы; снимки, знаете, синенькие такие, а также что-то убранное, что-то добавленное или что-то восстановленное. Но даже в хирургии есть иерархия, где тебе нельзя ошибиться с выбором чертового сословия/касты/отделения. Запомнить просто: чем сложнее, опаснее, болезненнее, смертельнее и, порой, незаконнее — тем престижнее и значимее. Поэтому кардио и нейро — короли этого медицинского ада. Потому что одна десятая миллиметра не туда, и на твоём столе труп. Потому что кардио — это сердце больницы во всех его смыслах, а нейро — гребаный мозг, что головной, что спинной, без них никуда. Дальше — все по списку: ортопедия, ангиология, абдоминальная, торакальная, эндокринология, урология, андрология, гинекология (а они равноценны); всё, что, порой, стыдно называть, но просто необходимо исследовать и лечить. Как пример самых безбашенных и «экстренных»: травматология и комбустиология. Затем те, кем пугают новичков в мед вузах: трансплантологи (потому что подержать в руках чьё-то сердце или печень, конечно, круто и «ну, ты мужик!», но вот обратная сторона медали, когда ты держишь в руках лёгкое фиброзника или печень алкоголика?) и гнойная хирургия. Далее, те, чья работа, действительно на лице: стоматология, офтальмология, челюстно-лицевая. И легенды, потому что зарабатывают больше всех и работа, ну почти, творческая — пластические. И два направления, в которые попадать — страшно до одури, выдерживают только самые сильные и стойкие, те, кто-либо совсем без жалости, либо, кто быстро доводят сами себя, жалея всех: онкология и детская хирургия. Простите, но для этих людей у многих даже не найдётся слов. И вместе с тем, самые большие проблемы больницам приносят всё те же хирурги. И все по тем же причинам: они на виду, всегда. Их работа, ее качество — внешний вид, состояние и жизнь человека. Ни чья роль в медицине не столь «явная». Потому что у каждого из направлений, что было выше, есть специалисты «не хирурги», которые знают и учат все тоже самое, но никого не режут и крови на их руках почти нет. Стоит упомянуть анестезиологов, верных друзей хирургов, которые, чаще всего, просто наблюдают. А ещё, есть терапевты, эдакие «в каждой бочке затычка». Они — скорее справочная, развилка с указателями, между всеми остальными, с направлениями и ценными указаниями. Ну, а тут, уже целый рассадник: диетологи, иммунологи, психиатры, неврология, эндокринология (это ещё плюсуйте все те направления, чьи хирурги упоминались), и ещё множество других. На каждую вашу «бо-бо» найдётся тот, кто посвятил этому больше десятка лет, сначала долго в вузе, потом в интернатуре и далее по адско-мед-карьерной лестнице вниз. А ещё, есть те, кто никуда, ни в одну из этих адских группировок не вписывается и никогда не впишется. Эти, из параллельной вселенной, те, кого мы все обязательно когда-нибудь встретим, как бы не старались: патологоанатомы. Порой, самые незаметные и тихие, самые не понятые, и самые нужные, и, наверное, самые редкие. Эти люди, пожалуй каждый, рано или поздно, как-то сам по себе или с чьей-то помощью, видимо, пришли к тому, что мертвые лучше живых, или просто нелюдимы, или, как кто-то писал, любят медицину: и наполнены самой большой жалостью ко всему живому настолько, что иного выбора просто нет. И потому, их стоит бояться и обожать в равной мере. Ребята, эти люди делают то, на что вы не способны. В ординаторской всегда тихо, днём даже тише, чем ночью. Потому что днём отсыпаются те, кто в опустошённой от дневных/не дежурных врачей дежурили. Для диалогов и бурных обсуждений были смотровые, личные кабинеты, конференц залы, даже операционная сойдёт, но ординаторская — святыня тишины. Во всех больницах так, правда. Врачи слишком солидарны, слишком часто ощущают себя в таком положении, слишком понимают, что бы не дать самим себе и другим отдыха. Исключение, разве что, интерны первогодки, которые как в зад ужаленные, носятся, счастливые, что их допустили к живой, не пластмассовой с образца в анатомичке, плоти, кричат, вечно спешат и бесят уже устоявшихся врачей, которые слишком задолбались, откровенно говоря. Но на второй год такие успокаивались. Несколько дежурств подряд, сутки без сна, капризные пациенты, злые ординаторы и даже медсестры, меньше чем за год выбивают из любых, даже самых возбужденных желание скакать по коридорам от восторга новой «свежей» крови. Но когда одни успокаивались, приходили другие, все по кругу, от чего, даже самые понимающие и терпеливые начинают ненавидеть новеньких. А потому, с ними не считаются, их не держат за настоящих врачей, коими они, пока что, и не являются, скидывают грязную, в прямом смысле слова, работу, и не отказывают себе в удовольствии лишний раз поиздеваться, назначив дежурство или закидав «рутинными» пациентами под завязку. А знаете, почему жалость не просыпается? Потому что это — месть. Каждый ординатор когда-то был этим самым интерном, страдал так же, а значит, став, каким-никаким, начальником — нужно отыграться. И никто и никогда не разорвёт этот круг, потому что интернатура — лучшая школа медицинской жизни, которую просто обязаны пройти все. В эти годы ад, через который проходят бывшие студенты, учит слишком многому: принимать серьезные решения, мыслить критично, работать на износ, ставить пациентов выше себя, кому-то добавляет необходимого сочувствия, у кого-то отбивает лишнее. И, ненавидя интернатуру, пока ты сам интерн, ты начинаешь ценить её, становясь ординатором и выше. Таков закон Джунглей больниц. Всех. Университетская клиника КВИМС не станет исключением. Корея Кореей, а бесячих интернов столько же, сколько и в «Докторе Хаусе». От такого вас никакой страховщик не застрахует. Тут уж издержки профессии. Больница, в которой работают все те же врачи, специалисты, так же когда-то бывшие студенты, затем интерны, ординаторы, зав отделениями и все-все-все, как говорится. Больница, в которой врачи настолько же задолбавшиеся и привыкшие к крови, раздробленным костям, «мясу», ожогам, крикам, стонам, как и все, во всех других больницах. Порой, конечно, случаются «уникумы», а-ля лампочка не в нужное для лампочки место (не всегда только в рот, господа, будьте изобретательнее), гвозди из самых неожиданных мест, родинки странной формы, которые «начитанные» пациенты сразу принимают за рак, и прочее-прочее, всего и не рассказать. И да, даже взрослым дядечкам и тётечкам, иногда, крайне редко, по приколу поиздеваться над такими вот кадрами. Например, при осмотре одного такого вот «пятнышка» резко замереть, чуть ошарашено посмотреть на пациента, в панике позвать ещё с десяток своих коллег, даже если они ни сном ни духом здесь, и в «пятнышках» нихрена не понимают, потом таращится на него всем консилиумом минут двадцать, пока не надоест и вы с умным видом не переглянётесь дружненько, покиваете, подытожив фразой, которая может добить любого: «Ну, наверное, жить будете. Какое-то время.», или, пока глав врач не придёт и не нараздает пиздюлей по самое нихачу. Мин Юнги был одним из таких дядечек, правда, все реже увлекающийся подобными приколами, кардиохирург со стажем, которому, простите, по статусу и опасности таких вот «шутеек» не положено. Потому что в его работе, одно лишнее слово и пациент, пришедший на гребаную консультацию, получит, минимум, инфаркт. А они, на самом деле, уже задолбали, эти инфаркты. Поэтому, свой больничный досуг он предпочитал проводить за сном или изучением каких-нибудь новых методик и статей, а если настроение все-таки на «пошутить» — открывал книги по нетрадиционной медицине и доисторическим методикам, заливаясь от «отваров для больных сердцем», порой, заливаясь истерикой, сквозя комментариями в стиле: «Ему трансплантация нужна, но мы обойдёмся капустным листом на голову!». Раньше, стоит заметить, когда на руках у Мин Юнги не умерли десятки, и не «воскресли» сотни и тысячи, такие вещи его искренне пугали. В интернатуре, ходя за своим тогдашним ординаром-хирургом, которого он будет всю свою оставшуюся жизнь проклинать (редкостный мудак был тот старикан, стоит признать), он, в перерывах, тырил у него подобные книги и чуть ли не ревел, проклиная всех этих бабушек-ведуний, которые вареньем из роз лечили порок сердца, а недостаточность — отваром из лопуха. Но теперь, когда ему давно не жаль все и вся, когда бьющееся сердце не вызывает никаких эмоций, а только оценивающий взгляд, всё это стало только юмором, не больше. Иногда, он даже делился подобным с коллегами, но быстро отметил, что кардио-юмор доступен только кардио, и, пожалуй, офигенному такому анестезиологу Пак Чимину, с которым можно было поржать даже в разгар десятичасовой операции на открытом сердце. Так скажем, коллега, был из следующего, после Юнги, потока интернов, а потому знакомы они, ещё с самого начала их карьеры. Юнги был «женат на кардио», пока его сокурсники с ним только «флиртовали». Чимин же, сам стал анестезиологией, буквально слился, настолько, что в другом направлении себя даже и не рассматривал. Именно с Паком Мин провёл свою первую операцию, именно с ним по сей день проводит самые сложные, и только с ним засыпает ночами. Ладно, это, пожалуй, было лишнее, но, есть оно и есть, эта «дружба» могла закончится только так, честное слово. О том, что Чимин реально усыпляет не препаратами, а болтовнёй и объятиями, светило КВИМСовской кардио, знали, пожалуй, только избранные или особо пронырливые. Не более пяти человек. Четыре с половиной. Один гребаный интерн даже за целого человека не считается, потому что, блять, стучаться надо. А все почему? Потому что Служебные романы, Мин Юнги, мешают работе, заканчиваются плохо, а если ты в кардио, разбивают помимо твоего ещё десяток других сердец» (©️Мудак-Старикашка-Ненавистный Бывший ординатор-Чон Тху), но Чимин, во-первых, прошёл слишком много проверок на верность, во-вторых, был слишком ответственным за эти самые десяток других сердец, и, в-третьих, слишком стоил даже разбитого сердца Юнги. Все, кто знать не должны, не знали, а все, кому знать желательно, а-ля зав отделения хирургии, были осведомлены и тактично прикрывали две влюблённые задницы. Но, на самом деле, Зав Отделения, гордость Корейской Нейрохирургии, сучара, которая вырвала у Юнги эту должность (а пару лет назад он ещё не был настолько хирургическим тюленем и рвался на этот пост), самая настоящая заноза в заднице, самодовольный урод, который, блять, слишком охерел, с тех пор, как открыл новый метод операций на недоступных участках мозга, (и ещё куча всего приятного, Мин Юнги, мы поняли, он охеренный хирург, но тот ещё пёсель) Ким-заебал-Намджун, не тактично прикрывал, а был заставлен самым настоящим шантажом, все потому что танцует на тех же граблях, крутя шашни с кем-то из штата, хоть и не понятно с кем, но если бы он отправил Юнги с Чимином ко дну, он бы отправился с ними. Посему, заноза в Миновой заднице, Ким-заебал-Намджун, лишь многозначительно улыбался, когда Чимин, Юнги и глава больницы господин Ким Хьюн Сунан-хённим оказывались в одном помещении. А однажды это привело к сорванному консилиуму по поводу глобальной операции на трёх направлениях сразу (кардио, нейро и ортопедия, если вам интересно). Тогда, мало того, что на протяжении долгих часов в этих донельзя маленьких, а Юнги любил простор, операционных, помимо него, Чимина, единственного, кого он готов был терпеть, кучи медсестёр и ассистентов, будет вечно отпускать свои дурацкие самодовольные и пиздецки остроумные шуточки Ким-заебал-Намджун, и, плюсом, максимально раздражающий ортопед Чон-харе лыбу давить, харя треснет-Хосок (прошаренная скотина номер два), который, хоть и не был настолько пёселем, но, для человека, который каждый день стабильно ломает кому-то кости — он был слишком оптимистичным и до ужаса позитивным. Так вот, пока Чон-харе лыбу давить, харя треснет-Хосок просвещал всех о том, как будет круто дробить бедному парню бедро, Ким-Заебал-Намджун каждые две минуты окидывал Пака и Мина, сидящих по обе стороны от Хьюн Сунан-хённима, максимально красноречивыми взглядами, пока не произошёл взрыв мировых масштабов. И если вы думаете, что это Юнги — ха-ха, Пак Чимин в гневе — страшнее долбанного Хищника*. Если бы не наличие в кабинете Сунан-хённима, от посещения пластического хирурга с целью проведения, как минимум, ринопластики, его бы уже никто не спас. Пак, многозначительно послав его в далекое урологическое отделение, поразил не только Шефа, но и чертового Мин Юнги, который, знаете ли, остался в восторге. После чего, более сдержанно, Чимин извинился перед всеми присутствующими, активно игнорируя смеющегося Ким-заебал-Намджуна. Консилиум был безбожно загублен и прерван на обед, но, к всеобщему удивлению, Сунан-хённим не сказал ни слова об этом инциденте. Ни тогда, ни потом. Но тогда, уже после вынужденного перерыва, столь важная операция все же была оговорена, план действий составлен, специалисты уведомлены, расписание составлено, Юнги почти смирился. С наличием Ким-заебал-Намджуна и Чон-харе лыбу давить, харя треснет-Хосока смирился, а вот с повышающейся концентрацией прошаренных скотин, потому что в сборе были теперь все четверо (опять же, тот мелкий интерн даже за человека не считается). Наличие Ким-шило в тощей заднице-Тэхёна, реаниматолога, наличие которого — это просто обязанность при таких операциях, Юнги ещё готов был принять, но на кой-невозможный к трансплантации орган здесь был Чон-смотрите, я могу перешить вам ебало так, что вас от Бретт Пита, в его лучшие годы, не отличить-Чонгука, лучший, безусловно, пластический хирург из всех возможных, позвольте узнать? А все этот чертов Ким-заебал-Намджун, со своим «Я буду делать разрез в височной доле, не хочу испортить такому молодому парню лицо, пусть Чонгук потом его украсит», на самом деле говорил, а точнее подразумевал совсем другое: «Я соберу всех вместе и вы там сдохните от неловкости, а я захвачу больницу, ухаха!». Окей, тут Юнги перегнул. Но, стоит заметить, что он не всегда был такого мнения о мистере Киме. Они же с одного потока, с одного вуза и курса в меде, просто разошлись и каждый пошёл по всему пути. А потом Намджун, клевый парень, у которого все списывали лекции по иностранным языкам (нахера они вообще медикам? Особенно Юнги, он бы вообще, в идеале, молчал, а не на разных языках с пациентами трещал), превратился в «Светило Нейро! Посмотрите, какой дохуя важный павлин!», занимающее чужие должности, вечно изобретающий какую-то херню, толкающий речи за всю больницу на чистом английском и вечно ставящий Юнги вот в такое положение. Но чего Мин никогда отрицать не будет, так это то, что Ким-заебал-Намджун (а раньше, он, к слову, был Ким-да ты заебал быть таким гением, ты, мать твою, спишь вообще или только учебники штудируешь и подопытные коровьи мозги препарируешь-Намджун) заслужил все эти почести. Метод, открытый им, спас десятки и сотни жизней. Когда сам Юнги впервые это увидел, охренел, честно. Заслуги перед Нейро были неоспоримы, заслуги лично перед больницей — огромными, а число спасённых «безнадег» — неисчислимо. Но все это меркнет, когда Ким-заебал-Намджун, сначала в силу положения оказывается втянут в твой секрет, всячески подкалывает, а потом ещё и пиздит твои любимые зефирки! Нет, блять, ещё и не сознается, сучара. Юнги мог простить все, но в ординаторской у них общий холодильник, который открывают сам Юнги, Чимин, потому что Мин разрешил и Ким-заебал-Намджун /там есть ещё один посетитель сия праздника гастрономии, но Юнги не в курсе, а вы, пока что, не рассказывайте/. А Пак, у которого аллергия на эти самые зефирки, даже если бы брал, то всегда бы рассказывал. Так вот. Ким-заебал-Намджун, верни, сука, десять пакетов маршмеллоу, которые ты натырил за эти годы и топор войны будет зарыт! И вот, гребаный день Икс, когда даже Чимин валерьяночку жуёт, чтобы Чон-смотрите, я могу перешить вам ебало так, что вас от Бретт Пита, в его лучшие годы, не отличить-Чонгуку работы не прибавить. Юнги морально не готов, физически — заебан, профессионально — возбуждён. Потому что среди рутинных инфарктов и инсультов, такие случаи, когда специалисты не могут оперировать по очереди из-за страшнейших угроз, всегда вводят маньяков хирургии, таких как Юнги и вся эта шайка-не заставляйте перечислять, это надолго-пёселей, в неописуемый восторг, до того, что даже они, серьезные медики с невъебенным стажем говорят «Я писаюсь кипятком от нетерпения». День Икс. Час Икс. Минута Икс. Понеслась. Первым вступает, собственно Чимин, не особо даже акцентируя на этом внимание, погружая бедного парня в забытье за считанные минуты и быстро ретируется к приборам, следя за показателями. Удостоверившись, что все гладко, даёт отмашку Ким-заебал-Намджуну и тот, с фанатичным блеском в глазах, берётся за пилу. Бедный, заранее побритый налысо и щедро залитый обеззараживающим раствором висок, оказывается во вполне интимной наготе, готовясь принять удар всего мастерства Нейро-Богиньки (нет, это не Юнги его так называет. Н. Е. Т.), которая, для начала, даёт знак уже настроенному Мину. Скальпель по обеззараженной коже прямо между рёбер. Расширитель. Сердце как на ладони. Отмашка Ортопедии. И Чон-харе лыбу давить, харя треснет-Хосок, ни на секунду не переставая давить лыбу, оголяет, ну прям знатно так, девственное, в хирургическом плане, наверное, бедро. (Чтобы внести ясность, оголил, в смысле, кость. Господа. У нас тут не интим услуги, а серьезная, ни разу не комичная, ситуация). Все трое переглядываются, отмечают наличие Ким-шило в тощей заднице-Тэхёна, замечают, как в операционной появляется Пластический Бед Бой, зачем-то слишком рано, и, одновременно, приступают. Первый час, когда все самое сложное ещё впереди и напряжение висит в воздухе, тишину разбивает лишь шум приборов, датчик пульса, тихие «Зажим», «Скальпель на три» и прочее, а потом, когда сердце в разрезе, необходимые нейроны найдены, а бедро почти всмятку, начинается то, что нам, простым смертным не понять ни за что. — Ну вот представьте, — улыбается в маску ортопед. — Приходит ко мне мадам, прямо планетарных масштабов, и заявляет, что хочет скинуть сорок килограмм. Ну, я так, на вскидку, думаю, сорок — это, ну, плюс-минус, одна шестая её веса, и выдаю ей отличное решение. Можно ногу отрезать! — раздаются тихие смешки, Чимин, откидывается на спинку кресла, скрещивает руки и одобрительно улыбается. — А она сразу в слюни, в слезы. Ну я и говорю: Мадам, чего вы от хирурга-ортопеда ещё хотите? Справку о том, что у вас кость широкая? Так мне не жалко, я выпишу. Только вы никому не говорите, где её взяли, а то меня лицензии за долбоебизм лишат. А она в ещё большие слюни, говорит, что в этом кабинете диетолог, а не хирург-ортопед. Я тут напрягся, может, я чего заработался, проглядел, этажом ошибся. Вышел, на дверь посмотрел, нет, мое. Захожу, она мне слюнями уже пол залила. Ну я по расположению-то посмотрел, а кабинет диетолога-то, как у меня, одиннадцатый. Только мой на третьем этаже, а его на пятнадцатом. Тут то я и смекнул. Лифт сломан, пока она до него дошла бы, уже никакой врач бы не понадобился, вот она и выбрала того, до кого легче добраться… Ушла. Жаль, я бы ей с радостью ногу отпилил. Операционная заполняется настоящим гоготом и только медсестры из женской солидарности неодобрительно качают головами, но ещё бы их в мужской хирургии кто спрашивал. Чон-харе любу давить, харя треснет-Хосок вообще был любителем подобных ситуаций, а в силу профессии и характера, только на него каждый месяц зав отделения поступали десятки жалоб за «чёрный юмор». Так, например, в прошлом году, его чуть не засудили, после того, как к нему пришёл хромающий после перелома бедренной кости парень, которому ортопед предложил отличное решение проблемы, сломать второе, для симметрии. Он, почему-то, в ярости уковылял ушёл. А через неделю Ким-заебал-Намджун, на общем собрании, чуть не плача от смеха читал жалобу. Но ортопед-юморист даже тогда не перестал давить лыбу чему Юнги тогда искренне поражался, ссылаясь на то, что бедный парень просто не дослушал и у него даже были серьёзные предложения по решению проблемы, но тот слишком быстро, (поразительно, правда (?)), уковылял ушёл. На самом деле, вот тут то и работало благословение не пойми кого, а в дело вступала просто оборзительная дипломатичность Ким-заебал-Намджуна, который мог уладить просто всё (Юнги считает, это не талант, а длинные ноги, по которым все сохнут и ямочки на щеках, по которым все текут. И все это, парадоксально, одновременно). И он улаживал. Ну просто все косяки, даже те, что невозможно было сгладить. Как например Чонгуковский приказ на лишение лицензии прошлой зимой, когда пациент пришёл сделать красивую форму ушей, а этот задрот сделал из него эльфа. Исправил, потом, правда, со второго раза. Ну, у всех своё понимание прекрасного. Так, чтобы вы понимали, Ким-заебал-Намджуну хватило двадцатиминутного разговора по телефону, даже лично ни с кем не встречался, и лицензия возвращена, Добби свободен. Самого молодого специалиста пластической индустрии трясло, конечно, знатно, но зато с каким восторгом он теперь смотрит на Нейро-Богиньку, вы бы знали. Он, как минимум, ради того, чтобы остаться с ним, отказался от должностей заведующего пластическим отделением в десяти, если не больше, клиниках по всему миру (талантливый парень, чего уж говорить), а он, гнётся под маразматичку-старшую в пластике в этой больнице ради Богиньки-хёна. Сказочный дебил. Или, все же, нет, хотя бы потому, что косячит Чон-смотрите, я могу перешить вам ебало так, что вас от Бретт Пита в его лучшие годы не отличить-Чонгук часто, а такая вот Лиза Кадди** во всем мире, скорее всего, только одна. Проще говоря, назначение Ким-заебал-Намджуна на должность была гениальным ходом, и Юнги полностью с этим согласен, но осадочек-то остался. — А я вот, недавно совсем, чуть сам пациентом в нейрологию не загремел, — продолжает Нейро-Богинька, активно копаясь в удобно подставленных мозгах настолько отрешенно, будто на деле они тут на поболтать собрались, а удалить опухоль — это так, что бы руки занять. — Пришла ко мне вполне молодая и симпатичная мадам, лет двадцати пяти с хвостиком и заявляет, что у неё опухоль. Ну я, знаете ли, господа, смотрю, а в карте ни черта, последний приём ещё у педиатра. Она даже к стоматологам не ходит. Ну, думаю, мало ли бумажки затерялись, не может же она придумать опухоль? Ага, не может, — реаниматолог задыхается со смеху, видно, в истории либо прошарен, либо замешан. — Ну я, естественно, на МРТ её. Смотрю результаты, и, что бы вы думали, нихрена там нет. Я уж подумал, всё, старость пришла, когда ещё нет сорока, уже совсем одурел, не вижу опухоль. Зову, значит, Тэхёна, рассказываю ему ситуацию, а он мне, — нейрохирург кивает на смеющегося Кима и сам улыбается. — А кто ей диагноз-то такой поставил. И знаете кто? Светило, блять, современной нейрохирургии. Эта женщина, гений чистой красоты, будучи в Чили, кажется, смоталась к шаману, а он ей накукарекал опухоль! Нет, вы только представьте, он ей два слова: «скоро» и «опухоль», она в тот же день бросает все, приезжает сюда, рвёт мне запись на три месяца вперёд, ибо помирает, хотя даже если этот шаман и мог чего-то там нашаманить, с чего эта девица решила, что она у неё в голове? Вот с чего? — операционная заливается смехом, что от медсестёр, что от врачей и даже Юнги, поглощённый юношеским сердцем на все двести процентов позволяет себе поддаться на стадное чувство и пару раз усмехнуться. — И вот я, наполненный самыми искренними намерениями, прям из кабинета тащу её на операционный стол. Она мне: «А где она?». Я её привязываю, говорю мол, хрен его знает, на месте разберёмся. Она в панику. Визжит, как свинья на убой. Ну тут господин Тэхён приходит на помощь и заявляет, что лично проконтролирует работу… как ты сказал? Монстра Разрушения чужих мозгов? Хорошо сказано… Ну я ей, для успокоения, мол, это реаниматолог, если что, сердце запустим. Естественно я тут же и заявил, что сердце то запустим, а вот от превращения её мозга в пудинг, её сам Мэрлин Мэнсон не спасёт. И тут… У Тэхёна очки треснули, я вам клянусь. Кричит, орет, что б отпустил. Ну я-то чего? Покорный слуга народа, отвязал. А для девушки с опухолью мозга, господа, она очень быстро соображала. Схватила с ноги туфлю и как долбанёт мне в левую височную. А дальше, если бы не оперативность нашего реаниматолога, искали бы вы себе новое светило Нейро! До сих пор, вон, синяк закрашивать приходится. Чон-харе лыбу давить, харя треснет-Хосок показательно, то есть — громче всех, смеётся, вынимая здоровенный кусок кости. За болтовнёй они проводят ещё часов семь минимум, а за это время, даже Юнги делится своей историей о старушке, которая втюрилась в их крайне симпатичного интерна и «получала инфаркт» каждый раз, когда он выходил из палаты. Чимин рассказывает, как пару месяцев назад, на операции в онкологическом, довольно своеобразный в юморе Сок Винх пережал датчик пульса пальцами, что заметил Чимин, но не заметили с десяток присутствующих интернов. Когда у них на глазах сигнал пульса стал ровным, как минимум у шестерых начался припадок, а после паковского «Пациент скорее мертв, чем… ну, короче, мертв», не попытавшись даже встать с места, двое бухнулись в обморок, ещё двое кинулись писать Намджуну жалобу, но не успели и выйти, как пациент «ожил». Потом Чон-смотрите, я могу перешить вам ебало так, что вас от Бретт Пита, в его лучшие годы, не отличить-Чонгук поведал историю о нижней губе размером чуть ли не с Мадагаскар, которую он «слегка» перекачал. Потом Ким-шило в тощей заднице-Тэхён решил развлечься. — Юнги-хён, не мог бы ты накосячить чутка? А то я запарился тут сидеть, хочу крутой поворот сюжета! — Конечно, Тэхён, легко. Минутку, вот тут обрежу и через пару секунд, можешь хоть всю электростанцию через него пропустить, он даже сопротивляться не будет, а к родственникам Намджуна пошлём, он улыбнётся и они тебе ещё и доплатят, — под писк младших медсестёр хирурги вновь заливаются смехом. Но шутки шутками, а ещё час спустя, бедро собрано заново, по сердцу идёт «бегущий зигзагообразный», на груди приличный такой шовчик, что даже в сравнение, конечно, с швом от ортопедической тусовки не идёт, а Чон-смотрите, я могу перешить вам ебало так, что вас от Бретт Пита, в его лучшие годы, не отличить-Чонгук оставляет последний неебически красивый стежок на виске. И правда, ювелир, этого будет почти не видно. Выходя из операционной все присутствующие, вусмерть уставшие, ободряюще улыбаются родственникам, в лучших красках описывают им все произошедшее с отличными шансами на почти полное выздоровление и, под аккомпанемент из слез благодарности, шестеро супергероев, как в Марвел, не оборачиваясь, ползут в ординаторскую. Там литры кофе, несколько мягчайших диванов и кресел, и никого лишнего. — Как жаль, как жаль, — вздыхает Ким-заебал-Намджун, устраиваясь на диване. — Нам не удастся сегодня зайти в покои нашего великого патологоанатома. — Почему великого? — чуть удивляется пластический хирург и Юнги осознаёт, что никогда не видел этого патологоанатома. Даже не знает, как бедолагу зовут. — О, Гукки, — смеётся нейрохирург. — О нашем Сокджин-хёне ходят легенды. Его мало кто видел, он приходит первый и уходит последний. Зашивает тела так аккуратно, как Юнги иногда живых ленится, — Мин цокает языком, закатывая глаза и обращает внимание, на зашедшего в ординаторскую врача. Он его раньше не видел, видно новенький. Высокий, в маске, лица почти не видно. Он прислоняется спиной в стене недалёко от Ким-заебал-Намджуна и буравит того взглядом. Нейро-Богинька как-то самодовольно растекается в улыбке, не то, что бы на это были причины, но. — Редко поднимается сюда, хоть и ординатор. Адский кошмар всех интернов, потому что этот чокнутый просто обожает свою работу. Но вы, ребята, видите его каждый день, когда мы расходимся на парковке. Нашему грозному и мифическому патологоанатому свойственно розовое пальто и прекрасные розовые волосы, — Юнги отвлекается, пытаясь понять, не шутит ли нейрохирург прямо сейчас, потому что, ну простите, патологоанатома с розовой шевелюрой он бы это запомнил. Погрузившись в размышления, он пропускает момент, когда вошедший недавно незнакомец садится на намджуновский диван и стягивает сначала маску, а потом и шапочку, обнажая розовые пряди. Чимин толкает Юнги и тот рассматривает, очевидно, объект рассказа, обалдевая. — А ещё, Юнги-хён, ему свойственно находится в крайне интимных отношениях с вашим зав отделения. Да, Сокджин-хён? — Конечно, господин зав отделения, — смеётся врач и Мин знатно так оборзевает. Мало того, что имея на Юнги и Чимина такое влияние столь долгое время, теперь Ким-охуеть, ну ты мужик-Намджун отдаёт им нереальный карт бланш на свинство, так ещё и после всего, за что отомстить хочется неимоверно. Юнги не злобливый, потому что Чимину нравятся розовые волосы Сокджина. Ким-ебать, патологоанатом-фетишист с обложки глянца-Сокджина, который все так же остаётся легендарным, хуй пойми как незамеченным и хуй пойми как терпит Ким-охуеть, ну ты мужик, тебя и зауважать, когда-нибудь можно-Намджуна, редкостного пёселя, но отличного зав отделения хирургии этой долбанутой больницы. И, к слову, Мин Юнги ещё предстоит узнать, что такой, казалось бы, хороший человек, может так зверски пиздить чужие зефирки.