War on Medicine

У всех бывают такие дни. Дни, когда спать хочется до безумия, но тебе куда проще в этот момент умереть, чем уснуть. В такие дни не то что работа не идет — ты сам никуда не идешь, потому что ноги ватные. В такие дни хочется выкусить всем встречным и поперечным их ебала просто за факт их существования, но ты даже рыкнуть не можешь — ты слишком хочешь спать. Вот у Юнги как раз такой день. Он спал плохо, потому что Чимин был на ночном дежурстве и вернулся только под утро. Но Юнги старался всю ночь быть продуктивным и заполнял отчеты, так что теперь, помимо обычных мыслей его голову заполняли всякие таблицы, графики, километровые никому особо не нужные тексты и сотни мелких циферок, выведенных убористым почерком. И Чимин. Чимин, который находился слишком далеко. В голове всплыл образ, как он спит один дома, в их общей кровати, поджав колени к груди и скрутив над собой из одеяла кокон. Спит, чуть съехав с подушки, мерно сопит и распространяет вокруг себя тепло и бесконечный уют. Отлично, те самые нужные ему мысли. Так держать Юнги, сон уже почти твой. Диванная подушка тут же кажется мягкой, халат — лучшим одеялом, и… В ординаторскую вваливается Ким-охуеть, ну ты мужик, тебя и зауважать когда-нибудь можно-Намджун со своей розововолосой пассией с фетишем на трупы и сразу лишается этого титула. Потому что желание уважать этого человека буквально за секунду переросло в желание его придушить силой мысли, ибо двигаться вот вообще не хотелось. А этот Ким-ебать, патологоанатом-фетишист с обложки глянца-Сокджин стал появляться в их ординаторской как-то слишком часто после выхода из шкафа. Зато часто притаскивал с собой что-то вкусное (не то просто по доброте душевной, не то — чтобы подлизаться). Нейро-Богинька с усталым стоном бухается на противоположный диван, пока его розоволосая фотомодель гремит на кухонном столе посудой для кофе. Диванная подушка становится пиздецки колючей и неудобной, халат тянет где-то на заднице, а ноги затекают. Юнги открывает один глаз максимально медленно, максимально показательно и максимально злобно, чтобы Ким-нахуй я хотел тебя уважать-Намджун заметил и заранее увидел свой проеб со всех возможных сторон до того, как Юнги придется открыть оба глаза. — Юнги, тебе сделать кофе? — спрашивает Ким-ебать, патологоанатом-фетишист с обложки глянца-Сокджин даже не поворачиваясь и Юнги вздрагивает, открывая оба глаза вопреки своему недавнему желанию лениво устрашать. Он его что, жопой почуял, что ли? Или это такое особое патологоанатомическое профессиональное чутье, когда кто-то из мертвых восстает? — Нет, мне дать поспать, — ворчит кардиохирург и медленно садится, делая этим одолжение находящимся в комнате мудакам. — А где Чимин? — спрашивает Ким-нахуй я хотел тебя уважать-Намджун и принимает из рук патологоанатома кружку кофе. В нос бьет резкий запах пробуждающего напитка, но Юнги сейчас вообще нихрена не поможет. Кроме Пака, который мирно спит дома. — Дома, — ворчит Юнги, еле открывая рот. — А Чимин тут причем? — у Ким-ебать, патологоанатом-фетишист с обложки глянца-Сокджина есть удивительная способность: даже если он задает неуместные или нетактичные вопросы, они звучат так просто и естественно, как будто ничего запретного или полузапретного в теме вопроса нет совершенно. И не то чтобы тема чиминовой анестезии на окружающих людей и Юнги в особенности была чем-то нетактичным, но она определенно была весьма важной. — Юнги не может уснуть без своего анестезиолога, — поясняет вместо товарища Ким-заебал-Намджун, и Мин ему почти благодарен, что самому не пришлось лишний раз открывать рот. Почти. Еще бы они тут вообще не появлялись — было бы замечательно. — Либо, ему нужна прямо-таки гробовая тишина, — добавляет нейрохирург и от неловкого движения рукой чуть не проливает на себя кофе. И вот этот человек лечит людям мозги. Пиздец. Ким-ебать, патологоанатом-фетишист с обложки глянца-Сокджин тянет тихое «о-о-о» и задумчиво делает глоток кофе. И не скажешь вовсе, что он в морге торчит сутками. Вообще, наверное, будь его воля, он бы себе и халат в розовый перекрасил, и шапочку, и все маски покупал бы исключительно нежно-свинячьего цвета. Кажется, Ким-заебал-Намджун как-то рассказывал Юнги, что этот человек, будучи еще интерном, на серьезных щах, специально, постирал свой халат с розовыми вещами, тот полинял и они еще долго с уже бывшим ординатором препирались на тему того, что в работе с мертвецами абсолютно противопоказан этот самый нежно-свинячий. Юнги молча и злобно таращится на двух создателей шума в доселе тихой ординаторской и думает, в какой бы угол забиться и поспать. Ким-заебал-Намджун тихонечнко пьет кофе, ощущая, видимо, какие камни и с какой силой в него сейчас мысленно посылает кардиохирург. Ким-ебать, патологоанатом-фетишист с обложки глянца-Сокджин тоже притих. Стоит, опершись на стол, и молча пялится на дымок из кружки. Потом его лицо приобретает краски, и он поднимает голову: — У меня в морге довольно тихо, — говорит он совершенно неожиданную дичь и Юнги аж пару раз хлопает глазами. — Я знал, что мне проще сдохнуть. — Да нет, там правда тихо, и температура комфортная, — Ким-ебать, патологоанатом-фетишист с обложки глянца-Сокджин смущенно прячется за кружкой горячего напитка и ищет поддержки у Ким-заебал-Намджуна. — А хорошая идея, вообще-то. Я там тоже периодически отдыхаю, — как истинный джентльмен, светило Нейро дает своему розовому чуду эту самую поддержку. — Даже представлять не хочу, — кривится Юнги и возвращает свой взгляд на патологоанатома. — Предлагаешь мне забраться в один из пустующих холодильников? — недоверчивый вопрос, приправленный нотками надежды, что он там нахуй замерзнет и впадет в вечную спячку. — Еще чего, — Ким-ебать, патологоанатом-фетишист с обложки глянца-Сокджин становится нереально серьезным. — У меня там все стерильно, так что не пытайся туда и нос засунуть, — а потом вдруг снова милым: — Но там стоит вполне уютный диванчик, ты можешь поспать там. Юнги смотрит недоверчиво. Он, конечно, был в морге, но это было так давно, что уже и не вспомнить, когда. И он точно не помнит там никаких удобных диванов. Только холодильники и трупы. Юнги щурит глаза. Ким-заебал-Намджун делает то самое лицо из арсенала доверительных и довериться действительно хочется. Ким-ебать, патологоанатом-фетишист с обложки глянца-Сокджин выглядит хоть и подозрительно, но тоже, вроде как, убедительно. Юнги думает, что пожалеет об этом, но, все же, медленно кивает. Диван ему достается совершенно простой, но длинный, широкий, с неебически удобной подушкой, стоящий в небольшой патологоанатомической ординаторской, окруженной абсолютной тишиной. Такой тишиной, которая выдавливает из тебя жизнь. Это именно то, что было нужно. Юнги становится максимально комфортно и остатки бодрости, не дававшие уснуть, из него выходят как под сильным прессом. Вместо этого его заполняет долгожданный сон. У Юнги было четыре часа. Четыре часа без пациентов, четыре часа, в которые услужливый (и не очень) медперсонал готовил молодого юношу к операции на сердце. У Мин Юнги было четыре часа, чтобы смириться с мыслью, что на операции не будет присутствовать Чимин, что на ней не будет даже Ким-шило в тощей заднице-Тэхёна, который мог бы разрядить обстановку (вот тут Мин даже не знает, радоваться ему или нет, что вместо этой занозы будет нудная леди), и у него было четыре часа на то, чтобы выспаться. Четыре заветных часа, которые он надеялся провести в полумраке подвальной ординаторской, в компании двух дюжин трупов. — Твою мать, — слышится тихая ругань после мелкой возни. Юнги отчаянно (почти панически, на самом деле) пытается вернуться в свой сон, лежит каменной статуей и даже почти не дышит, лишь бы драгоценное время не ускользнуло из пальцев, как песок. — Блять, это Мин Юнги-сонбэнним, — шепчет еще один голос, но уже несколько ближе. Юнги не знает, что хочет больше: убить этих (не)людей или окунуться обратно в сон. — Кажется, он умер, — да, Юнги умер. Да, пожалуйста, да. Лишь бы его уже не трогали. Интересно, сколько он спал? — Возможно, теперь у меня есть шанс стать ведущим хирургом в кардио, — шепчет первый голос и Юнги резко садится. Так, блять. С двух сторон слышатся маты, а Юнги глаза открывать не спешит: так быстро садиться после ночного недосыпа и короткого сна — катастрофически запрещено, потому что теперь у него кружится голова. Интерны хреновы, что б им пусто было со своими огромными шилами в задницах, совсем как у небезызвестного реаниматолога. — Ну-ка повтори, — хмурится Юнги, усилием воли разлепляя глаза. Перед ним стоит один интерн и один долбоеб на первом году ординатуры. Между прочим, кардиохирургической. — Нет, нет, Юнги-сонбэнним, пожалуйста, я не это хотел сказать, — жмурится парень. — Только не бейте, — Юнги думает, когда это он в последний раз использовал метод кнута и пряника? Не припомнив ни одного момента, он, все же, решает, что это из-за его взгляда. Ким-заебал-Намджун как-то говорил, что сонным он выглядит еще более устрашающе, чем бодрым. Решив не подавать виду, что он и не собирался никого бить, Юнги неспешно — в основном, потому что еще спит, — поднимается на ноги и краем глаза наблюдает, как оба нарушителя его покоя отшатываются назад. — Ну что, как на счет недели ночных дежурств? — вяло и раздраженно спрашивает Юнги, со злобным прищуром смотря на начинающего ординатора. — Я… я вовсе не это хотел сказать, Ю-юнги-сонбэнним, — жалобно стонет паренек и Юнги неожиданно резко смягчается. — Да, конечно, я понимаю. Ты меня тоже извини, я ошибся. Хотел сказать: про выходные дни не забудь, — напускная мягкость срывается, как лист с дерева и уносится в будущие огромные мешки под глазами молодых людей. — И друг твой тоже пусть помогает, — бурчит кардиохирург. — Ю-юнги-сонбэнним, — жалобно тянет уже и бедный интерн, которого Юнги как раз обходит, чтобы выползти из ординаторской. — А нехрен меня будить было. Живого от мертвого отличить не можете. Чему вас тут вообще обучает это розовое чудо? — не дождавшись ответа, он вываливается в морг, а оттуда ковыляет до лифта. Время на телефоне показывает, что ему можно было спать еще целый час. Пусть знают все. От интернов до начинающих ординаторов, от медсестер до врачей, хирургов и всех вообще в принципе. Мин Юнги нельзя оставлять без сна и без Чимина, иначе будет катастрофа. Юнги знал, что этот день будет ужасным еще когда выползал из дома. Он знал, что день будет ужасным, когда поднимался на лифте из подвала, где был морг. И он окончательно убедился в этой своей «догадке», когда приборы тихонько (а казалось, будто это самый громкий звук в мире) запищали одну и ту же непрерывную песню смерти. Этот день стал ужасным за двадцать минут до того, как он вышел из операционной и не смог посмотреть в глаза родителям юноши, чей труп теперь лежал на столе. Нудная женщина реаниматолог минут десять что-то кричала, пыталась пропустить через парня всю электростанцию (но как-то вяло пыталась), оставшееся время Юнги стоял перед дверью и тяжело дышал, пытаясь собраться с мыслями, с духом и выйти к родителям. Он привык говорить сам, не возлагать на остальной персонал. И сейчас тоже, не смотря на свой ужасный день он должен собраться и сказать, потому что у этих людей день сегодня еще ужаснее — они потеряли сына, а он — всего лишь еще одного пациента. И все же, неприятный, до боли жгучий комок стоял поперек горла. Сейчас Юнги лежит на диване в ординаторской, положив голову на колени Чимина (спасибо Ким-охуеть, ну ты мужик, тебя и зауважать когда-нибудь можно-Намджуну, что тот сразу позвонил ему) и совершенно не заботится о том, что, вообще-то, ведущему кардиохирургу не стоит так тленновать из-за потери пациента. Но, у всех бывают плохие дни. И сейчас никто и слова не смеет сказать, что Юнги больше похож на побитого и лохматого (потому что чиминовы маленькие пальчики не выбираются из его волос) котенка больше, чем на взрослого и состоявшегося человека, который стал лицом отдела кардио в этой больнице. Хотя, скажи кто так — Юнги бы совсем не разозлился (почти), потому что был укутан Чимином, как самым лучшим одеялом на свете и выбираться из-под этой теплоты не хотелось от слова совсем. — Если хочешь, можешь посмотреть, как я его разрежу, — Ким-ебать, патологоанатом-фетишист с обложки глянца-Сокджин опять выдает какую-то неожиданную дичь. Юнги смотрит на него в оба глаза и пытается понять, шутят над ним сейчас, или нет. — Ты долбанутый, что ли, хён? — не может понять Мин и хмурится. Лениво так, нехотя, делая маленькому кругу присутствующих огромное одолжение тем, что показывает эмоции. В ординаторскую бесцеремонно выходит Ким-шило в тощей заднице-Тэхён, и, чтобы вогнать это шило поглубже — бухается в кресло. Старшие наблюдают за тем, как на его лице вместо приветствия растягивается квадратная улыбка. — Так что, будешь смотреть, как я его режу? — патологоанатом снова переключается на Юнги и продолжает своеобразную попытку поднять ему настроение. Юнги моргает. Все же, серьезно. — Бля, слушай, — тянет хирург. — Это сейчас максимально хуевая идея. Я бы сказал — самая-самая, — он почти приподнимается, чтобы что-то еще добавить, но пальцы Чимина как-то по-особенному дергают прядки и Юнги успокаивается, ложась обратно и продолжая строить из себя грустного котика. — Да Господи, не умрет же он на столе еще раз. А своим хмурым взглядом хоть лаборанта моего напугаешь, а то этот идиот тела вместе с хлебными крошками зашивает, — выглядит так, будто его заманивают в морг. От этого желание туда идти еще меньше. — А еще ему можно череп вскрыть, — вставляет Ким-охуеть, ну ты мужик, тебя и зауважать когда-нибудь можно-Намджун и если Юнги от этого кривится, снова понижая его до просто «заебал», то Ким-ебать, патологоанатом-фетишист с обложки глянца-Сокджин поворачивается к нему так, что розовые волосы успевают пару раз прорекламировать какой-то дорогой шампунь, и смотрит, ну точно как на бога. Почти как Чон-смотрите, я могу перешить вам ебало так, что вас от Бретт Пита, в его лучшие годы, не отличить-Чонгук, когда Нейро-Богинька решает его проблемы. — О Боже, я в любви, — говорит патологоанатом и разворачивается к остальным, смотря на них своими широко открытыми от восторга глазами. — Этот человек прекрасен. — Уберите свои сопли в свои подвалы, — бурчит Юнги, утыкаясь Чимину в колено носом. — А мне можно немного слащавости? — подает голос Пак, не переставая шурудить пальцами в чужих волосах. — Тебе все можно, — бурчит Юнги в чужую коленку. Потом его голову разворачивают, Чимин наклоняется и целует его так нежно и сладко, что зубы сводит даже у розоволосого фетишиста. У Юнги почти проходят все тревоги. Почти. — Предлагаю вскрыть этим двоим черепа, — видимо, у Ким-заебал-Намджуна тоже зашкаливает мимиметр. — Женись на мне, — Ким-ебать, патологоанатом-фетишист с обложки глянца-Сокджина мать-природа создала с одной единственной целью: чтобы он неожиданно говорил какую-то дичь. — Пропустите через меня ток, я не выдерживаю! — взрывается доселе притихший Ким-шило в тощей заднице-Тэхён. Да, ему совсем не повезло: двойной удар, как-никак. В эту самую вакханалию входит Чон-смотрите, я могу перешить вам ебало так, что вас от Бретт Пита, в его лучшие годы, не отличить-Чонгук. Вернее, вливается так, будто присутствовал в ней с самого начала, является неотъемлемой частью, и дополняет ее просто идеально. — Господь услышал мои молитвы! — вопит еще громче реаниматолог и аж подскакивает. Чимин отлепляется от Юнги и даже морщится. Даже он морщится — это уже о чем-то говорит. — Подарить кому-то новый нос? — о, кажется, на пост человека, который неожиданно говорит херню — претендуют уже двое. — Лучше член, — неожиданно стихает Ким-шило в тощей заднице-Тэхён и снова садится на диван. — Тебе только мой подойдет, — бросает молодой Бог Пластики и улыбается так, что у лампочек в ординаторской падает самооценка. — Одному вытаскиваем сердце, — бурчит Юнги. — Второму мозги, — подхватывает Ким-охуеть, ну ты мужик, тебя и зауважать когда-нибудь можно-Намджун, резко поднимаясь в скромном рейтинге. — Что вытаскиваем? Могу помочь поставить назад, — на сцене появляется Чон-харе лыбу давить, харя треснет-Хосок и соревнуется в яркости с улыбкой молодого любителя эстетики. — Ищем, есть ли в этих мелких что-то полезное для общества, — даже у Юнги поднимается настроение от этого идиотизма. — О, да запросто. Как краба разделать. — Я помогу, — Чимин делает вид, что у него в руках шприцы. — Что ты имеешь против крабов?! — встревает Нейро-Богинька и если до этого в ординаторской было хоть какое-то подобие логичных действий и диалогов, то теперь все превращается в настоящий хаос. И это лучшие умы больницы. И это — ведущие хирурги в своих областях. Да даже если опустить все «ранги» — это действительно взрослые люди… Правда, они сразу теряют лет так двадцать, как только собираются всей компанией.