War on Medicine

Его руки привычно в крови. Аппаратура привычно отдаёт шумами. Привычно рядом с ним толпа интернов и медсестёр. Привычно по правую руку топчется ординатор-ассистент. Привычно где-то рядом анестезиолог. Непривычно лишь то, что это не Чимин. А, пожалуй, тот факт, что непрерывный звук аппаратуры оповещает о полной остановке сердца, не так непривычен, как хотелось бы. — Время смерти: шесть сорок три, — тихо констатирует Тэхён. Из застывших рук Юнги кто-то вытягивает скальпель, но он не придаёт этому значения, просто не может даже пошевелиться. Шумы прекращаются, кто-то выключил все приборы. Мин медленно моргает. Интерны громко и неловко убираются прочь из операционной. Мин снова на мгновение прикрывает глаза. Через пару минут остаются лишь Юнги, Тэхён и совсем юная девушка, которую не удалось спасти. Люди умирают каждый день. Огромное количество операций на сердце заканчивается смертью. Мин тоже не смог спасти всех своих пациентов. Вот только, эта была особенной. — Я скажу ему, — мягко предлагает Тэ. — Сам скажу, а ты… — Я сам, — бросает кардиолог и быстро стягивает окровавленные перчатки, отбросив их на пол. Он вылетает из третьей операционной в пару шагов преодолевая расстояние ведущее к двери в зал ожидания. Особенной Пак Миньё. Особенной сестрой Пак Чимина. Чимину, который, кажется, вечность знает и работает с Мин Юнги, хватило двух секунд. Блондин коротко выдыхает и быстро прижимает к себе бледную от волнения мать. — Мне очень жаль, — шепчет Юнги. — Мне очень жаль… — Минни, моя малышка, — у женщины в глазах все неверие и боль, что когда-либо мог представить себе любой хирург, сообщающий ужасные новости. — Чимин, что он такое говорит?.. — Мам… — дрожащую от накатывающей истерики женщину из рук сына забирает отец и просит её сесть. — Это была простая процедура, вы… — сердце Юнги срывается также, как и голос матери семьи Пак. — Вы сказали, всё будет нормально. Девяносто… — Да, мам, девяносто процентов выживаемости, — устало объясняет Чимин. Кардиохирург, который только что убил сестру своего парня, знает, как сильно сейчас самому Паку хочется забиться в угол и рыдать. Они были так близки. Настолько, что именно ради больной сестры Чимин заканчивал медицинский. Пристрастился по итогу, но цель была иной — спасти жизнь Миньё. Много лет отсрочки: по возрасту не подходила, мать боялась, простуду схватила, давление высокое… Юнги делал эту процедуру много раз, два-три в неделю точно, но он не справился сегодня. Сегодня, в тот день, когда его желание сделать Чимина и всю его семью безмерно счастливыми зашкаливало, он не справился. И он убил её. Убил. — Спасибо, что попытался, — нервно хрипит Чимин и Юнги, подняв на него взгляд, понимает, что хочет просто сбежать отсюда. Потому что анестезиолог смотрит на него без толики злобы и обиды. В его глазах — тоска, грусть, скорбь, а ещё благодарность и даже сожаление. Он извиняется за это. Он, черт возьми, извиняется за то, что Юнги убил его сестру. — Можно мне обнять тебя? — Мин, не колеблясь, позволяет младшему уткнуться в своё плечо и крепко обнимает его. Чимин глубоко вздыхает. Юнги хочется закричать. Чимин хлюпает носом. Юнги буквально мертв внутри. Форма на плече промокает от чиминовых слёз. Юнги внутри рассыпается на части, а дрожь в коленках невозможно унять. Через час Чимин уводит родителей домой. Они с Мином не прощаются, у обоих сегодня ночная смена, Пак вернётся ближе к одиннадцати. Фантастика, ему даже выходной не дали. Кардиохирург отмечает в памяти, как Сокджин обнял Чимина. Кажется, одно его присутствие сделало только хуже. Патологоанатом пришёл за телом его сестры и пытался утешить его. Но, на удивление, неплохо справился. Уходя анестезиолог не был убит горем, не корчился в истерике, лишь спокойно попросил провести все необходимые процедуры пока его не будет в больнице. Ким не мог отказать. Чимин был готов к этому. Всё то время, пока работал с Юнги и другими хирургами. Был готов, пока она была ещё слишком мала, а он, будучи состоявшимся врачом, уже понимал, что она может не выжить. Был готов, пока, держа её за руку, шёл к операционной. Был готов, не смотря на то, что её оперировал его парень, который, он уверен, был готов на всё, что бы спасти Миньё; один из лучших кардиохирургов в мире, который делает эти операции два-три раза в неделю; Мин Юнги, который ненавидит терять пациентов. Был готов, потому что знал, Юн — не Бог, он не может спасти всех. Был готов, потому что иногда люди умирают. Был готов, потому что, в глубине души, знал, что она умрет. И Юнги, сам того не осознавая, взялся за уже безнадежный случай, дал надежду всем: маме, папе, парню Миньё. Всем, кроме Чимина, который был готов. Накануне, буквально за два часа до начала, Мин услышал этот рассказ. Пак рассказал, почему и ему, Мин Юнги, стоит быть готовым к этому. И не смотря на это — он попытался. Поэтому Чимин благодарен. Поэтому он бы никогда не посмел злиться на него. Он лишь жалел, что не был там, рядом с ними, сестрой и парой, которых он любит. Но это личный интерес, больничная этика, так нельзя. Чимин знает, Юн сделал всё, что мог. Чимин знает, реанимация длилась по меньшей мере минут двадцать, прежде чем Тэхён (Юнги бы не смог, это Чимин тоже знает) огласил время смерти. Чимин знает, что Мин себя изведёт. Поэтому, он не удивляется, когда, придя на смену, его просят вытащить Юнги из кабинета. Не удивляется, но изводит себя худшими страхами, пока пересекает добрую половину больницы, несясь к кабинету кардиохирурга. Там всё: Сокджин, с чашкой супа; Тэхён, с бутылкой воды; Чонгук, с чистой униформой; Хосок, с тихими уговорами в закрытую на ключ дверь. Нет только Намджуна, он ещё не закончил кромсать чей-то мозг (уже восемь часов там, наверное, все очень плохо). Они дружно отходят подальше, когда запыхавшийся и напуганный до чертиков Пак оказывается у двери. Юнги сидит там с тех пор, как Чимин ушёл, уже четвёртый час пошёл. — Юнги-я, — шепчет Пак, зная, что Мин его услышит. — Откроешь мне? Это Чимин… В ответ тишина, весь столпившийся персонал переглядывается. Анестезиолог нервно потирает вспотевшие ладони о ткань халата и пробует ещё. В течении часа они пытаются вытянуть из него хоть что-то. Но единственные признаки жизни — разбитый о стену, минут десять назад, стакан. — Хён, — снова просит Чимин. — Впусти меня, пожалуйста… — Разойдитесь, — разлетается по коридору хрипловатый голос. К ним, уставший, но уверенный и серьезный, направляется глава хирургического отделения, который только что вышел с девятичасовой операции и всё узнал, Ким Намджун, собственной персоной. В его руке связка личных ключей, о которой все вокруг забыли, под глазами залегли тени, а на виске все ещё виднеется влага. — Я беру его на себя. Возвращайтесь к работе. Хосок и Тэхён, в травму: авария, четверо пострадавших в критическом, ещё трое в пути, возьмите с собой пару ординаторов и всех интернов. Чонгук — домой, ты здесь уже тридцать шесть часов. Джин, прошу, проследи, что бы он ушёл, и сходи, на всякий случай, в травму после. Чимин, — он быстро открывает белую дверь так неприступно ограждавшую Юнги ото всех до этого, — я не смогу заставить тебя пойти домой, но, прошу, хотя бы не карауль тут всю ночь, я вызову тебя, когда мы закончим, — не дожидаясь ответа, глава отделения скрывается за дверью, снова закрывая её изнутри.

***

Темная жидкость плещется в стакане, протянутом Намджуном. Юнги сидит на полу, приложившись спиной в дивану и откидывая голову на подлокотник. Его тело напряжено, на лбу виднеются морщины. Нейрохирург садится рядом, дожидается пока Мин возьмёт у него стакан, отпивает из своего и молчит. Они сидят так какое-то время. Намджун постоянно подливает горький алкоголь, Мин быстро осушает свой стакан. Так и вправду не становится хуже. — Я убил её… — через час молчания шепчет Мин. — Можно быть лучшим хирургом в мире, — тихо отзывается Ким, — но твои пациенты все равно будут умирать. Потому что завтра, через неделю, через месяц или через год, они попадут под машину или найдут родинку у себя на спине. — Это не родинка, твою мать… — Ты же знаешь, о чем я говорю, Юнги-хён, — кивает младший. — Мы не можем спасти всех, даже если очень хотим. — Ты цитируешь учебник по этике? — рычит кардиохирург и снова отпивает немного из своего стакана. — Я цитирую тебя. Ты мне это сказал, в прошлом году… — Когда это я был такой нудный? — чуть усмехаясь, бросает старший. — Всегда, хён, всегда… Они снова замолкают. Намджун постоянно подливает уже из второй бутылки, так беспардонно стыренной из шкафчика Юнги. Они, не смотря на усталость, вообще не пьянеют. Сидеть вот так, в тишине, когда тебя не заставляют говорить, как было бы с Хосоком, когда тебя не пытаются веселить, как Тэхён с Чонгуком, когда тебя не пытаются успокоить и извиниться перед тобой, хотя это, блять, была твоя вина и ты должен обнимать, просить прощения и выслушивать рыдания, как с Чимином. Они с Джуном не были в статусе лучших друзей, хотя в последнее время всё стало гораздо и гораздо лучше. Он тоже хирург. Тоже часто убивает людей. И тоже ненавидит это всей душой. — Чимин не злится на тебя, — говорит он, когда стрелки часов переваливают за полночь. — Думаю, он всё ещё где-то рядом, ждёт, пока ты выйдешь и поговоришь с ним. — Да, я знаю, — Мин устало прикрывает глаза и глубоко вздыхает. — В этом и проблема. Почему он не злится, а? Почему не вдарил мне? Почему не наорал? Почему не… — хирург нервно сглатывает и в его глазах застывает страх, — не бросил меня там же? — У тебя взгляд такой, будто я тебе прямо сейчас смертью угрожаю, — усмехается младший. — Мин Юнги, который по уши влюблён. — Мне страшно его потерять, да, ни минуты не отрицаю. — Я знаю. И я это понимаю, — Намджун допивает остатки в своём стакане и откидывает напряженные руки на собственные согнутые колени. — Когда каждый день видишь как умирают люди, хочется, чтобы твой человек всегда был рядом. — Но я всё ещё этого не понимаю, — кивает Юн. — Сегодня умерла его сестра. Не ты убил её, как бы тебе не хотелось себя в этом убедить, она сама умерла. Чимин знает это, он был готов к этому, и поэтому он не хотел, чтобы ты оперировал её, — в кабинете темно. В большое панорамное окно лишь немного доходит свет. Они на семнадцатом этаже, уличные фонари на много метров ниже, но оба могут различить лица друг друга, поэтому даже не пытаются включить нормальный свет, который был бы слишком болезненный для уставших глаз. — Подумай своей пьяной башкой, что бы с ним было, если бы он потерял ещё и тебя. Он не должен был обижаться, ты сделал всё, что мог, он не имеет права тебя винить, даже если ты очень этого захочешь. Я прекрасно понимаю, что так в два раза проще. Сложно быть сильным для него, а не устраивать драму, в которой ты ненавидишь себя и теряешь его. Чимин молодец, он не пошёл по твоему глупому плану, он остался рядом. Вот только и тебе нужно было остаться с ним и поддержать его, вместо этой истерики. — Ты меня бесишь, — Юнги рычит и отворачивается. Он прекрасно понимает, что Намджун прав. Все его поведение так эгоистично и глупо, но он, как ребёнок, просто не знает как ещё себя вести. Пак ввёл его в полный ступор своей реакцией. И он, взрослый мужчина, хирург с мировым именем, закрылся в кабинете и ныл по своему не ушедшему парню. Браво. — И это я тоже знаю. Возможно, ему было бы легче справится с этим, если бы она была просто сестрой Чимина. Если бы Юн не возил её по вторникам в старшую школу. Если бы не был тем, кто объяснял ей биологию вечерами. Если бы не был «почетным гостем» на ее выпускном, совсем недавно, когда Мин был с ушами втянут в семью Пак. Если бы Юн не стал таким же старшим братом для неё. — Я не должен был позволять тебе проводить эту операцию, ты слишком заинтересован, — вздыхает Ким. — Отвали. Ты не понимаешь. — Помнишь, когда Сунан-сонбэнним уволился и мне позволили оперировать самому? — Намджун чуть усмехнулся своим воспоминаниям. — Конечно. Вся больница гудела, какое у нас новое дарование открылось. Больше полугода, — чуть округляя глаза кивнул Мин. — Ни одного летального. Шедевр. — Я тогда себя чуть ли не Богом почувствовал, правда, — младший смеётся, но после обреченно вздыхает. — Все вокруг верещали, что я гений, что я могу всё. И я так на этом двинулся. Заработал себе манию и спать спокойно перестал. В холодном поту просыпался, когда во сне находился новый нейрохирург, который был лучше меня… — Ты один из лучших хирургов мира, куда тебя несло, придурок? — Я ударялся в исследования. Работал над новыми методиками, не позволял никому оперировать. Я помешался, хён, правда. Я правда думал, что могу всё, — голос Намджуна сквозить самобичеванием и осуждением. — А потом у меня умер пациент и всё… — Я помню этого парня, — кивает старший. — Его мозги превратились в кашу, ещё до того, как ты смог что-то сделать. Чимин рассказывал. Это была его первая операция. Он был в шоке. Парень был… — Мы с ним жили вместе около года до той операции, — растягивая слова, Намджун оглядывается в окно. — Ты… Постой, что? — Юнги несколько раз моргает, а потом подрывается, тут же садясь перед младшим. — Ты оперировал своего… кто тебе позволил? — Я был уверен, что только я могу его спасти. Убеждён, что лучше меня нет. Я никому не сказал, — Ким оборачивается к старшему и чуть видно улыбается. — Его мозг и правда превратился в кашу, я только успел… — Не стоит, я знаю, что там было… — Я пытался реанимировать его, вызвал Тэхёна, он тогда, только-только к нам перевёлся, думаю, он тогда решил, что я двинутый. Мне казалось, что они меня разыгрывают, — Мин сосредоточенно слушает. Вникает в каждое слово, наблюдает, как забывает вдыхать Намджун, тихо говоря куда-то в темноту, как будто Юнги тут нет. Наверное, ему просто слишком стыдно, что бы смотреть сейчас старшему в глаза. — Он должен был выжить. Я же был Богом, хён, у меня не мог умереть пациент. Я был потерян, потом зол, потом опустошён, а потом всё прошло. В тот же день я съехал с нашей квартиры, оставив там все вещи Ёнсу. А на следующий день вернулся и понял, что для меня мало что изменилось. Это звучит мерзко, но то, что его не стало, то, что я ошибся, не выбило у меня почву из-под ног. К утру я был спокоен и меня не беспокоило ничего, кроме жалобных взглядов персонала. Меня вызвал шеф, пытал несколько часов, пытаясь… как это? вернуть уверенность в себе, будто я теперь отчаюсь, замкнусь и испугаюсь оперировать. И мне так противно от себя стало, хён, потому что мне всё это было не нужно. У меня не появилось страха или чего-то ещё. Знай он, наверное, что мы с Ёнсу были… я бы не отделался так быстро, но… Это меня осадило, признаю. Но я всё ещё, даже сейчас, по прошествию лет, считаю, что если кто и мог ему помочь, то только я. Я не справился, понял, что не стал тем Богом, которым меня все считали, но никто не сможет убедить меня в том, что я виноват в его смерти. Ты считаешь меня самодовольным мудаком, но я просто знаю, что я могу и на что я способен. — Я не… Ладно, да, я считал тебя мудаком какое-то время, но сейчас - нет, правда. После Джина… — Намджун Мину улыбается всё ещё тоскливо и, наверное, слишком устало. — Спасибо, хён, для меня это важно. — С чего бы? — кардиохирург расслабляется, и искренняя полуулыбка плывет по его лицу. — Я был в кардио, пока ты меня не растоптал с тем коронарным шунтированием, — глаза Юнги лезут на лоб, выдавливая теперь из Намджуна саркастическую ухмылку. — Я был на программе кардио, когда все начали ссаться кипятком от того, какой ты весь из себя Миссия Кардио и молиться на тебя. А с моим самолюбием я просто не выдержал и сбежал в нейро. — Кажется, я ждал этой минуты всю свою жизнь, — Мин торжествующе поднимает руки и опьяневше (всё-таки, алкоголь ударяет в голову) усмехается. — Ким-заебал-Намджун испугался меня. Ха, уже представляю лицо твоей Чонгукки-фанатки, когда он услышит, что его Нейро-Богинька состоялась только благодаря мне. — Как-как ты меня назвал? — Ой, только не говори, что не слышал, как мы с Чимином вас всех зовём! — Слышал только Чон-харе лыбу давить, харя треснет-Хосока, — кивает Джун. — Но почему я через ‘заебал’? — В течение последних нескольких недель ты Ким-охуеть, ну ты мужик, тебя и зауважать, когда-нибудь можно-Намджун, ну, после того, как мы узнали про Ким-ебать, патологоанатом-фетишист с обложки глянца-Сокджина, — Мин смеётся вместе с младшим и, теряя равновесие, ложится на пол. — Ну правда ведь, с обложки глянца. — Ни минуты не отрицал. — А Чимин? — кивает Ким. — Его ты как зовёшь? И не отнекивайся… — Пак-люблю его и его задницу-Чимин, — бурчит Юнги и Намджун заливается смехом. Развалившись на полу кардиохирург поддался размышлениям, которых пытался избегать всегда. Намджун был прав — в нейрохирургии ему нет равных, да и в тот раз его вины не было. Как и сейчас, в случае самого Мина. Миньё умирала, а сама операция закончилась, так и не начавшись. Проблема, по правде, была в том, что в Юнги иногда просыпался тот самый Интерн, десятилетней давности, который не умел мириться со смертью. Маленький ребёнок внутри взрослого мужчины капризничал, требуя мира во всем мире и бессмертных родственников. Люди умирают каждый день, и мёртвых в их больнице, порой, больше, чем живых. Но когда на твоих глазах перестаёт биться сердце близкого человека… все реагируют по своему. Как Намджун, как Юнги, как Чимин или как Чонгук, близкий друг которого сейчас в отделении травмы, с остановившимся сердцем. Чонгук ещё не знает, потому что Джин и Джун вовремя его опознали. Потому что об этом Чон узнает завтра, когда они все будут рядом и у Намджуна будут силы, чтобы найти нужные слова. — Что Джин сказал о Ёнсу? — нарушает молчание Мин. Порой, хватает немного времени, чтобы свыкнуться с мыслью, что любимого человека больше нет… — Никто не знает о Ёнсу. Порой не хватает и многих лет… Открывая дверь в коридор, Юнги жмурится от непривычного яркого света и раздраженно вздыхает. На часах четыре утра, Намджуну через три часа на новую смену, а он даже не собирается домой. От света Мин не видит, как Чимин, сидящий до этого на полу, подрывается, зато чувствует, как, чуть всхлипывая, Пак обнимает его и бурчит ругательства под нос. — Просил же, не караулить, — Намджун раздраженно ругается. — Устроили тут дораму. Проваливайте оба домой. За Чимина я вызову Тэяна, а срочных операций кардио нет. Проваливайте с глаз моих, влюблённые придурки. Мне нужны утешающие объятия моего принца и сон в морге. Желательно, вечный…