Dead man running

      Обычный февральский выходной. Снег идёт весь день, не прекращаясь даже на «перерыв на обед» заваливая уставшую от мороза Йокогаму нежным покрывалом пушистого снега.       Люди устало возвращаются с работ, мечтая о тёплом душе и мягкой постели. Кто-то забегает в магазин за продуктами, а кто-то в бар. По улицам портового города гуляют парочки и компании студентов-друзей. В данное время, детей встретить довольно сложно, комендантский час никто не отменял, да и все развлечения для них ночью закрыты — всё только для взрослых.*       Бездомные животные попрятались по своим укрытиям и, свернувшись клубочком, тихо посапывают, надеясь, что скоро наступит тёплая пора.       Вывески ночных заведений и магазинчиков слегка раздражающе бросались в глаза своими пёстрыми подсветками. Кто-то поддаётся их соблазну и заходит скоротать время, кто-то отводит взгляд от яркого света.       Парковки у домов медленно заполняются транспортом, где-то слышна сигнализация машины. Возможно, хозяин оставил важные документы на переднем сидении и, забыв про тревожную мелодию, дернул автомобиль за ручку; возможно, до неё добрался грабитель или не аккуратный водитель, который не умеет парковаться.       В подъездах шумит лифт, который, уже в сотый раз за день, доставляет людей на нужный этаж. Свет в домах многоэтажек то включается, то выключается. Одни только что пришли домой и отдыхают, другие ложатся спать или уже ушли на работу в ночную смену.       Улицы освещаются тусклыми фонарями, но даже так видно танец снежинок, которые кружат вокруг. Под одним из них стоит, уткнувшись носом в шарф, голубоглазый парень. Та зараза, что вытащила на улицу его в выходной, опаздывает уже на двадцать минут. Он надеется, что у этого бессмертного веская причина для опоздания. — Ночь, улица, фонарь, аптека, Бессмысленный и тусклый свет. Живи еще хоть четверть века - Все будет так. Исхода нет. Умрешь - начнешь опять сначала И повторится все, как встарь: Ночь, ледяная рябь канала, Аптека, улица, фонарь.*       Дазаевская привычка читать под подходящую ситуацию часть поэмы или стихотворения, или в крайнем случае песни, стали обыденным явлением. И пусть Накахара говорит, что его это раздражает, он будет вслушиваться как тот с интонацией что-то рассказывает, без запинок и порой очень длинное. Его ум и память поражают. Даже Ацуши или Куникида, одни из самых трудящихся студентов филологического, приходилось тратить вечера на заучку какого-нибудь отрывка из «Божественной Комедии» или «Трёх поэм Малларме». В то время, как Дазаю хватает часа, чтобы выучить нужный материал.       Но если брать всех вместе взятых, их уделает Рампо и с этим никто не спорит. — Ты что, бессмертия поел где-то или что? — парень недовольно цокнул, его раздражали не пунктуальные люди. Сначала назначают встречу в определённое время, а потом сами же опаздывают. — Ну, прости, – тихо слетает с губ Дазая на выдохе, когда он наклонился чмокнуть рыжую макушку. Не станет же он говорить, что просрал нужный ему автобус, когда задержался всего лишь на пять минут на своей подработке в кафе.  — Ты так прекрасен, Чуя. Особенно с твоим румянцем на щеках. — Иди в задницу, Дазай, – рыжий показательно разворачивается и идёт в сторону парка развлечений — Cosmo World. — Если только в твою.       Обычный вечер в компании друг друга, хоть и не каждодневный, но такой приятный. Прогулка по ярмарке со сладостями, какими-то безделушками и игрушками – немного разбавляли повседневную рутину с учёбой. Множество переносных тиров, а-ля потрать деньжата именно здесь, служили квестом для них «Кто первый хоть что-то выиграет». Рыжему не везло, поэтому он отказался больше тратить деньги время на бессмысленное развлечение. Но «Вот тебе, Чуя, выигранный мною Кумамончик. Он прям как ты: вроде и милый, но вредный и бьёшь знатно» заставили заулыбаться, прям как ребёнка.       Самым запоминающимся было, прекрасный вид на весь город из колеса обозрения – Cosmo Clock 21*. Накахара засмотрелся на ночной пейзаж с искусственными огнями города. Рядом сидел Дазай, обнимая парня так, как тот обнимает плюшевого мишку и кажется греется о него.       Это было впервые в жизни, когда Чуя побывал в парке развлечений. Мать часто занята, а тащить друзей казалось как-то странно, они ведь уже взрослые, им не до этого. И хоть он и замёрз, но был счастливым.       Прогулка плавно перетекла в квартиру Дазая, на мягкую постель, на которой можно вытянуть ноги и отдохнуть. Укрывшись тёплым пледом, они попивали горячий чай со вкусом корицы и апельсина, и болтали о всякой ерунде. Ради такого вечера, было не жалко поморозить задницу у того фонаря, оглядываясь на прохожих в поисках знакомой слегка кудрявой головы.       Дазай запускает руку в мягкие рыжие волосы, когда осторожно и мягко касается приоткрытых губ своими. Легко и ненавязчиво. Как вообще можно упустить шанс прикоснуться к губам своими, провести по ним языком, а затем втянуть в поцелуй? Правильно, никак.       Чуя и вмазать может за такую выходку, когда у него нет настроения, а сейчас покорно сам тянется за губами.       Накахара задирает голову, когда, устроившись удобно на коленях парня, его сзади тянут за волосы. Зажмуривается и закусывает губу, когда чужие зубы смыкаются на месте кадыка. Чокер-ошейник не сдавливает горло, но его почти сжимают дазаевские клыки, будто в порыве перегрызть пульсирующие артерии.       Осаму – умелый любовник и это заметно по его движениям и поцелуям, по голосу, которым он заставляет краснеть и прижиматься к нему ещё сильнее.       Рыжий начинает стягивать мягкую вязаную кофту с Дазая. Он смотрит на Осаму таким одурманенным взглядом, будто бы в нем весь его смысл жизни. Чуя прикасается своими губами к губам Дазая и начинает целовать жадно, нетерпеливо, до нехватки воздуха, врываясь своим языком в чужой рот.       Дазай заваливает парня с колен на кровать, придавливает к мягкой поверхности, нависая над ним. Поцелуй разрывается. Чуя тяжело дышит, судорожно хватая ртом воздух.       Когда соска касается язык, рыжий прикрывает глаза, но когда его легонько зажимают зубами, парень прикусывает нижнюю губу. Осаму прокладывает дорожку поцелуев от груди Накахары до пупка, затем расстёгивает брюки художника. Он аккуратно стягивает полностью нижнюю часть одежды и достаёт из верхнего ящика прикроватной тумбочки лубрикант, выдавливает на свою руку содержимое бутылочки.       «Подготовился, зараза. Знал, что именно этим всё закончится.»        Чуя вскрикивает, сжимая простыни, так, что костяшки белеют, когда Дазай вводит сразу два пальца. Внутри слишком узко, ведь до этого у него никакого не было. Кажется, эго темноволосого осталось довольным, по его наглой роже это и видно.       Филолог медленно двигает пальцами, растягивая художника, разводя пальцы ножницами. Накахара думает, что это очередной пошлый сон, но когда в него входит третий палец и Осаму попадает по простате, то выбивает из того громкий полустон. Убрав пальцы, Дазай удобно пристраивается между ног Чуи и наклоняется к нему, целуя куда-то в шею.       Толкнувшись внутрь рыжего, вводя только головку, выбивает из того громкий протяжный стон. Голубые глаза жмурятся, всё же это не так приятно поначалу, но дальше же будет иначе? Осаму преданно ждёт, когда партнёр привыкнет и расслабиться. Когда ноги обвивают бёдра темноволосого, прижимая ближе к себе, только тогда тот входит до конца.       Толчок – и рыжий стонет, запрокинув голову назад.       Второй — и пальцы на ногах сжимаются, а ногти впиваются в дазаевскую спину, оставляя глубокие царапины, которые тому придётся скрывать бинтами.       Третий – и Чуя стонет имя своего любовника, протяжно, слишком красиво для реальности.       Каждый толчок заставляет выгибаться в спине, прижиматься к забинтованной груди ещё ближе. — Да-а... – протяжно выдыхает парень. Накахара закатывает глаза когда член в очередной раз проходится по простате.        Голос рыжего уже надорван, но стоны, выбиваемые из его уст, становятся ещё более сексуальные. Дазай начинает методично втрахивать его в кровать, с каждым разом двигаясь всё быстрее и жестче.       Чуя сжимает парня сильнее, прижимая к себе ногами до упора, а через пару секунд кричит от нахлынувшего оргазма. Кровать перестаёт жалобно скрипеть, когда актив наконец кончает и наваливается на запыхавшееся тело под ним. — Оя-оя!* Не знал, что ты можешь быть таким громким в постели, – довольный, как кот от кусочка колбасы, Дазай утыкается носом в то место, где обычно красуется чокер. И когда они только успели его снять? — Ты такой чувствительный. — Завались, – парень запускает пальцы в слегка кудрявые волосы партнёра, который до сих пор лежит на нём. Лениво поглаживает голову и Осаму готов довольно заурчать, но его резко потянули за пряди на затылке, заставляя посмотреть в голубые глаза. — Если я тебя люблю, это ещё не значит, что тебе можно надо мной издеваться и подшучивать!

***

      Темно и холодно. Под ногами хрустит снег, телефонный фонарик освещает еле различимую дорогу. Кеды предательски скользят по льду, когда парень начинает бежать по нему.       Появляется яркая вспышка, после которой слышится громкий хлопок. Фонарик, хоть и плохо, но освещает дорогу и парень продолжает бежать дальше.        Разбитый фотоаппарат, огромный кратер, кровь и... — Чуя, проснись, – Дазая разбудил парень, который что-то шептал и ворочился во сне. Встревоженный, он трепет его за плечи, пока тот не просыпается.       Рыжего трясёт, он сильнее прижимается к Осаму. Его не покидает чувство, что когда-то он уже видел этот сон, от которого внутри всё сжимается. Но когда его гладят по голове, тихо что-то напевая, он начинает успокаиваться. Кажется, это была колыбельная собственного производства Осаму-ин-корпорейшн: — Я спасу тебя от всех монстров, малыш Чу. — Главный монстр моей жизни – это ты, – ворчит голубоглазый, когда от лишнего движения начинает болеть поясница. Поправив одеяло, он вновь утыкается носом в грудь парня и пытается заснуть. — Целую в лобик, спи мой долбоёбик.       Чего ему бояться, когда его охраняет такое милое чудовище, которое затрахает всех до смерти, а на надгробии выбьет какой-нибудь отрывок одной из излюбленных поэм?