Глупости

      Всё было неправильно.       По-другому.       Не как в той истории, которую Орка не хотела вспоминать.       Тогда она тоже шла с отрядом, непохожим на нынешний и одновременно похожим. Тогда одну из взломщиц околдовали, и уже почти взятая добыча ушла из-под носа вместе с тремя жизнями напарников. Тогда Орка хорошо выучила признаки одержимости.       Сейчас их не было.       Сейчас было... что?       – Тристиан... он же не обязательно нас предал? – осторожно спросила Октавия, когда все жители Варнхолда во главе с Маэгаром прошли мимо. – Он же... не захотел бы, верно?       Бессмысленно гадать, чего Тристиан хотел или нет, он забрал Око Аббадона сам и после сам шагнул в портал. Знакомый портал с сине-фиолетовыми цветочными переливами, за которым угадывались колонны Зелёных Чертогов.       Орка стиснула кулаки, раздирая ладони в кровь.       Валери осуждающе покачала головой.       – Боюсь, это принесёт плохие последствия. Люди любили его. Могут начаться волнения, когда узнают о предательстве канцлера...       – Никто ничего не узнает!       Спутники отшатнулись от Орки, эхо её рычания заметалось между каменных стен и улетело в глубину теперь опустевшей гробницы. Валери нахмурилась сильнее.       – Не позволить слухам нарушить порядок – хорошо. Тем не менее, необходимо...       – Я решу, что необходимо, когда мы вернёмся. И без моего разрешения вы молчите и ничего не делаете! Понятно?       Валери поджала губы и отвела глаза. Орка медленно обвела взглядом остальных. Все смотрели в пол с редкостным единодушием. Октавия закусила губу, словно старалась не расплакаться.       Орка развернулась на каблуках и широким шагом пошла к выходу. Ей требовался глоток свежего воздуха.       Домой возвращались в молчании, что устраивало Орку целиком и полностью. Её разум лихорадочно работал, снова и снова повторяя случившееся, каждый раз с новыми деталями.       Солнечное сияние волос и мягкая улыбка.       Вина, вечная вина, словно каждая случайная жертва – личная ответственность.       Успокаивающий, мягкий голос и забота о каждом, кто попросит.       Догадки, всегда безупречные, с заражёнными семенами, с рекой, с безумными коридорами вордакаева логова.       Жажда найти милосердие даже к врагу.       Исступленная, голодная, отчаянная жажда получить прощение.       Осторожное касание губ к ладони.       Судорожная попытка ускользнуть, отчаянный выкрик «думай о баронстве».       Наивный, непонимающий взгляд из-под капюшона.       Туманная фигура в капюшоне перед проклятой феей.       Шёпот варварской ведьмы на ухо.       Много-много отдельных мгновений, раньше не связанных, складывались в общую картину, щёлкали, как шестерёнки механизма, находившие зубцы друг друга. И теперь казалось таким глупым и нелепым не замечать очевидную целостность всего.       Таким невероятно, непростительно недальновидным!       Дура, думала Орка. Забывшая всё из-за смазливой мордашки дура.       Она и раньше знала горький вкус предательства – её продавали, пытались устранить конкуренты, кто-то рассчитывал загрести жар её руками и один раз случилась любовная месть за случайно уведённого кавалера. Орка относилась к возможному предательству с определённой долей философии, горечь была, есть и останется частью жизни. Решение проблемы ей виделось само собой разумеющимся – устранить предателя после обнаружения, по возможности нивелировать последствия, раз напиться по-чёрному и поставить точку.       Сейчас она не хотела ставить точки, забывать и даже напиваться.       Она хотела задать несколько вопросов.       И убивать.       Желание убивать росло медленно, на протяжении долгих часов дороги, и неотвратимо усиливаясь с каждым новым витком воспоминаний, с каждым всплывшим образом. К моменту возвращения в столицу Орка находилась в состоянии спокойного бешенства и с ясным, полностью сформированным намерением.       Каковое намерение только укрепилось от обнаружившихся в столице неприятностей.       – Мы должны найти Амарга! Я не собираюсь сидеть тут и ждать, мы должны быть там!       – Мы никому ничего не должны! И я не собираюсь заниматься чужой сварой, пока моих людей у меня дома скармливают монстрам! Я займусь Амаргом не раньше, чем буду уверена, что не вернусь на кладбище!       Они с Амири зарычали друг на друга, как две большие собаки, ярость плескалась между ними душным маревом.       – Иди, раз ты должна, – добавила Орка после короткого молчания.       Амири перехватила свой чудовищный меч и выбежала. Орка выдохнула и велела готовить лошадей, чтобы отправиться к Мерцающему Озеру.       Она ждала и жаждала хорошей драки с монстрами и хотя бы смутного следа, где искать очередной проклятый цветок, или целый сад, или ещё какую придумку обезумевшей суки-феи. Она совсем не удивилась, увидев между чудовищ узнаваемую белую фигуру.              ***       Тьма, в которой не было место надеждам на восход солнца.       Тьма, от которой Тристиан бежал столь долго и жертвуя столь многим.       Тьма, которая в итоге настигла его.       Это оказалось воистину мучительно. Не только обожженная Оком плоть, вся его сущность солнечного даэвы болела, скручивалась, лишённая возможности коснуться света. Сияние Саренрэй... Тристиан не находил в себе сил даже попытаться воззвать к Саренрэй теперь, уверенный, что ответом станут всё те же тьма и тишина.       Он шёл сквозь порталы по Гарлиону и Первому миру, не обращая внимания куда они открываются. Впрочем, он, связанный силой Нириссы, всё равно не пришёл бы никуда, кроме её царства.       – Ты! – очередная Сестра зашипела на него и взмахнула когтями у него перед лицом, обдав ветерком. – Ты смотрел, как убивали моих сестёр! Ты помог их убить!       Тристиан не ответил.       Он помог убить бесчисленное количество самых разных существ, вина которых, по большей части, состояла в том, что они жили там, где родились.       – Ты хотя бы принёс Око?       Так же молча Тристиан раскрыл пустые ноющие ладони. Возможно, они покраснели и опухли. Или нет. Тристиан не мог разобраться в ощущениях, всё ещё смешанных от прикосновения к древней скверне.       Сестра опять зашипела и хлестнула его когтями, расцарапывая лоб и щёку. Тристиан не шелохнулся. Она всё равно не могла навредить ему сильнее.       – Предатель! Бесполезный, мерзкий предатель! Когда госпожа вернётся, она сотрёт тебя в порошок! Она сломает твои крылья навечно! Навечно!       Невольно Тристиан задрожал, мысленно повторив это слово.       Саренрэй, милосердная госпожа...       Его губы шевельнулись, выговаривая утешительное имя, и Сестра опять хлестнула его. На язык скользнул солоноватый вкус крови.       Было ли в чертогах Фаразмы меньше света, чем в объявшей Тристиана слепоте?       Отдалили бы чертоги Фаразмы его от Саренрэй больше, чем он сделал это сам своими деяниями?       Вряд ли.       Саренрэй, милосердная госпожа...       Сестра водила пальцами вокруг его шеи, Тристиан ощущал след движения. Кажется, она старалась не вцепиться ему в глотку. Она зря сдерживалась.       – Убирайся. Я не должна покончить с тобой прежде, чем велит наша госпожа, – наконец выплюнула Сестра. – Убирайся отсюда на Мерцающее озеро. Там должны прорасти новые семена.       Тристиан подчинился больше по привычке, а ещё потому что у него не осталось никаких собственных намерений или желаний. Он безучастно наблюдал, как чудовища проходят через портал, не помогая и не мешая им. Некоторые погибли, не сумев преодолеть переход. Другие ушли, чтобы бегать по округе. Их можно было уничтожить, однако это не имело смысла: сил Нириссы хватило бы покрыть потери сотню раз.       На Мерцающем озере царил холод, под ногами Тристиана поскрипывал снег. Наверняка бело-голубой ночью и ослепительный днём, мерцающий, играющий разноцветными искрами. Вокруг то чирикали птицы и сновали дневные зверьки, то становилось тише и выходили на охоту ночные хищники.       Ничто не могло рассеять тьму, и никакое движение, никакие перемены не касались её даже самой малостью.       Тристиан сидел на холодной земле, привычно выговаривая слова молитв, на которые больше не ждал ответа. Наверное, он уже умер бы, если бы был человеком. Порой ему чудилось, что он и в самом деле умер, просто не заметил. Тогда он шевелился и подносил ледяные пальцы к губам, выдыхал на них слабое тепло. Помогало мало.       Неизвестно, сколько бы Тристиан оставался на месте в одиночестве, если бы не эхо знакомого жара, долетевшее издалека. Он вскочил на ноги. Он считал себя мёртвым? О, как же он ошибался! Тристиан всё ещё оставался живым, более живым, чем многие и многие, сердце его колотилось, гоня по венам кровь, а дыхание вырывалось в воздух прерывистыми выдохами.       – Тристиан.       Чужой гнев лёг ему на плечи раскалённой тяжестью, ударил, чтобы швырнуть на колени и сковать. Тристиан попятился.       – Зачем ты здесь?       Шаги Орки отдавались по земле глухими ударами. Оказалось, что свет не нужен для того, чтобы узнать их мерный уверенный ритм.       – Да так. Есть пара вопросов. Какого демона, Тристиан? Чем она тебя взяла?       Волны жара обрушивались на Тристиана, опаляли кожу. Не милосердное тепло, нет, пустынный карающий огонь, который выжигает с поверхности земли любую скверну. Имел ли Тристиан право хотя бы просить о чём-то ином?       Он прикусил щёку, удерживая всхлип.       – Уходи. Пожалуйста. Беги с этой земли. Это всё, что я могу сказать.       Даже если огонь Саренрэй горел в Орке, она оставалась смертной, а перед Нириссой не устоял и даэва.       – Ну, уж нет!       Воздух у него в ушах завибрировал от утробного рычания, и Тристиан бросился в портал, протискиваясь между боками вновь явившихся чудовищ. В спину ему летел яростный рёв и звон клинков.       Он буквально выпал из портала на каменный пол, не удержавшись, рухнул на колени и зажал ладонью рот, чтобы не закричать. Его спасение имело мало значения, было лишь временным, а Нирисса могла сделать его смерть куда мучительнее, чем один мощный взмах топора, враз отделяющий голову от тела. И всё же Тристиан не хотел, чтобы последним, что случится в его жизни, были ненависть Орки и её безжалостный удар.              ***       Что же, из неё и в самом деле получалась хорошая гончая. По крайней мере, в этой последней охоте, когда Орка прошла по следу как стрела, стремительно и без шага в сторону, и нависла над своей добычей, перешагнув трупы тех, кто стоял между.       – Ты позволишь сказать? – едва слышно произнёс Тристиан.       Орка схватила его за горло и влепила в стену, вышибая дух. Её когти впились и прокололи тонкую кожу возле бившейся жилки, и если бы только Тристиан попробовал сопротивляться, если бы только посмел...       Он запрокинул голову, открывая горло ещё больше.       – Ну, говори.       – Я... – его губы хватали воздух мелкими рваными глотками. – Ты слышала Нириссу. На этот раз она не солгала: я – даэва, и я служил ей из страха, что она разрушит мою сущность и связь с моей богиней окончательно. С самого начала, ещё до начала, ещё когда Неувядающий Цветок только рос. Столько смертей и столько предательства – и всё ради лжи, – из горла Тристиана вырвалось рыдание.       Дурак, зло подумала Орка.       Впрочем, ей не приходилось кичиться превосходством ума на этом поле.       – С самого начала... Теперь, когда ты знаешь, что ты сделаешь со мной?       Орка наклонилась ближе к его лицу. В ноздри ей забирался запах страха и отчаяния, слишком знакомый, чтобы его не узнать.       – А что я должна сделать, по-твоему? Что я должна сделать с тобой, Тристиан? – прошипела она.       Под когтями Орки всё так же торопливо и неровно бился пульс чужой жизни.       Часть её, полная неутолённого гнева, требовала сжать пальцы, чтобы на руки хлестнула ярко-красная кровь. Это было бы легко – всего одно простое движение. Это было бы справедливо – за почти разорённую столицу и несколько недель кровавой бойни. Это было бы закономерно – навсегда уничтожить угрозу с этой стороны и выкинуть из памяти.       Над губой Тристиана выступили крупные капли пота, мешаясь с каплями крови, засохшими на длинных царапинах. К щекам и лбу прилипли влажные светлые пряди, даже теперь отливавшие божественным золотом в свете факелов. Его ладони бесцельно шарили по стене, нервно сжимаясь и разжимаясь, широкие рукава вздрагивали – перебитые, поломанные крылья вместо уверенных рук, несущих исцеление или утешение.       Орка пальцем убрала волосы ему за уши. Провела по свежему синяку, оставленному бледно-зелёной рукой, которую так хотелось отрубить.       Часть её даже теперь не хотела, чтобы Тристиан исчез – навсегда.       Стоило это осознать, и полыхавшая ровным пламенем злость осыпалась пеплом, обратилась в мрачную тяжёлую усталость. Орка отпустила его горло.       Тристиан застыл, только дрогнули веки, шире открывая подёрнутые белёсой плёнкой глаза.       – Чтоб тебя... и твою Саренрэй... – пробормотала Орка, стискивая его плечи. – Демоны с тобой. Иди домой, Тристиан. Просто... иди домой.       Если бы она не держала его, наверное, пришлось бы ловить – разом обмякшего под её руками.              ***       Тристиан всё ещё оставался живым, что вызывало у него много недоумения и очень мало радости.       Жизнь непрерывно текла мимо, звуками и запахами, касаниями и дрожью, всплесками эфирных колебаний и гудением аур, и теплом, которое спускалось с небес, укутывало легчайшим шлейфом. У Тристиана не имелось ни малейшего представления, как так случилось и почему.       Гнев Нириссы должен был разорвать его, медленно и мучительно, отрезая кусок за куском и давая в полной мере осознать весь процесс.       Гнев Орки – гнев Саренрэй – должен был испепелить его разом, оставив только прах в назидание о том, что даже милосердие не безгранично.       Но Нирисса отступила, а Орка... Тристиан не понимал, что произошло и по какой причине тяжкий жар её ярости вдруг испарился. Он не ощутил сияния, которое излучала бы доброта прощения, или нежности, или чего угодно, что служило спутником милосердия. Была ли это просто жалость? По какой-то причине мысль о жалости заставляла его тосковать, хотя он никогда не считал – не мог бы считать – это чувство чем-то недостойным. Впрочем, жалости он не ощутил тоже.       Тристиан гадал о произошедшем весь путь до столицы, так и не найдя ответов.       В город он вошёл, старательно не привлекая внимания, ожидая встретить гнев, недоверие, хорошо, если не открытую злобу.       – Тристиан! – Джод бросился к нему, распахнув объятия. – Во имя Эрастила, где ты пропадал?! Ох... – видимо, он заметил глаза Тристиана и, судя по всколыхнувшемуся воздуху, всплеснул руками, – Что же это за напасть? Я могу помочь?       – Ты не знаешь?       – Так откуда же знать? Госпожа баронесса вернулась злющая, у неё даже спрашивать не решились, и остальные как воды в рот набрали, даже малышка Линдзи, вот уж чудо из чудес, словечка не обронила. Мы уж не знали, что думать.       Тристиану захотелось зарыдать от стыда и одновременно острого облегчения, и стыда за своё облегчение, ведь было бы только справедливо, если бы ему пришлось столкнуться с последствиями собственного предательства.       – Я расскажу позже, если позволишь.       – Да, конечно, конечно. Тебе нужно отдохнуть, – это была чистая правда.       Следующие два дня Тристиан просидел в своей комнате, зарываясь лицом и пальцами в ворс покрывал, или трогая дерево мебели, или бесконечно медленно цедя травяной отвар, катая на языке горький вяжущий вкус, или терпеливо перенося осмотры Джода, пытавшегося придумать способ избавиться от слепоты. Очень земные, материальные вещи, на которые обычно Тристиан обращал мало внимания, и которые теперь помогали избавляться от пропитавшего его с головы до ног аромата Нириссы и возвращаться в настоящее после тяжких снов о прошлом. Помогали сохранять веру в то, что он вернулся из Зелёных Чертогов живым, что он вообще вернулся.       Через два дня он узнал, что Орка прибыла с поля сражения. Следовало отправиться поприветствовать её и выяснить, что дальше. Тристиан не знал, сколько простоял, упёршись лбом в дверь, но так и не заставил себя переступить порог и выйти из комнаты.              ***       – Что ты знаешь про Амарга и планы Нириссы на него?       Орка вошла без стука, слишком занятая мыслями о прошедшем сражении и грядущими поисками сбежавшего варварского вождя. Она была зла и разочарована – пропажей Амарга, ссорой с Амири и теми обязательствами, которые пытались навязать ей равно Джаманди и Суртова.       Тристиан сидел на кровати, обняв колени. При её появлении он вскинулся и поспешно поднялся. Слепые глаза безошибочно смотрели в сторону Орки (сквозь неё), впрочем, Тристиан и раньше угадывал её появление, не видя.       – Про Амарга? Я не знаю. Клянусь, я не знаю! – его голос зазвучал умоляюще, он подался вперёд и тут же отступил, замер, сцепив пальцы в замок. – Нирисса не рассказывала мне о своих замыслах.       Орка махнула рукой, потом, спохватившись, добавила вслух:       – Ладно, верю.       В конце концов, далеко не все хозяева склонны делиться планами со слугами, особенно теми, кого удерживают силой. Такие болтуны обычно недолго живут.       Орка прошла туда-сюда по комнате, продолжая размышлять о том, как поступить дальше. Бесполезное занятие, что делать и так было ясно – срочно искать гробницу другого Амарга, того, который мёртвый. Послать разведчиков, да и самой неплохо бы изучить местность. Только сначала отдохнуть. Ничего толкового всё равно не выйдет, если загнать себя и людей раньше времени.       Усилием воли она остановила мысли об Амарге и снова повернулась к Тристиану. Тот не шевелился и ничего не говорил, чуть не звеня от напряжения, как перетянутый лук. Орка подошла ближе, взяла его за подбородок, поворачивая голову, чтобы лучше рассмотреть лицо. Синяки и царапины сошли, как всегда стремительно, а ведь минула всего пара дней. Запястья и локти под сползшими рукавами тоже были чистыми. На шее – ни следа впивавшихся когтей (Орка предпочла бы, чтобы эти метки остались).       – Ты в порядке.       Если не считать глаз. Следовало убедиться, что слепота не станет слишком большой помехой. Когда Тристиан шёл к выходу из Зелёных Чертогов, то двигался уверенно и не нуждался в поводыре. Однако стоило проверить.       Позже.       Орка притянула его ближе. Хотелось взять его в охапку и завалиться спать – просто спать, она слишком устала – с тёплым телом под боком. Не с каким попало телом – с его, и чтобы никакая сумасшедшая фея не тянула зелёные лапы. От Тристиана по-прежнему пахло травами, летними, согретыми солнцем, и это успокаивало.       Возможно, это была глупость. Возможно, стоило поостеречься.       Даже если так, это была далеко не первая глупость в жизни Орки.       Кроме того, она уже велела Джубилосту посматривать в эту сторону, а то, что Тристиан сунет ей нож в бок в постели, её удивительно не беспокоило. Тристиан всё же оставался... Тристианом. Она бы, верно, успела проснуться, пока он уговорил себя исполнить подобный приказ. Даже если кто-то всё ещё продолжал отдавать ему приказы.       Тристиан не отстранился, когда Орка обняла его сильнее, не возразил. В этом было что-то неправильное. Его плечи и спина оставались каменно напряжёнными.       – Что с тобой?       Он покачал головой, пряча лицо за прядями волос слишком знакомым жестом.       – Ничего.       – Тристиан!       Дрогнув, он торопливо заговорил:       – Я в порядке. Я смогу делать всё, что необходимо. Чем я могу загладить свою вину? Скажи, я сделаю всё, что угодно.       Отчаяние на его лице говорило, что и в самом деле всё, даже если бы Орка решила устроить второе Цветение или трахнуть его прямо здесь до сломанного члена.       Улёгшееся раздражение вспыхнуло в ней с новой силой, и она резко оттолкнула Тристиана.       Это было не тем, чего она хотела.       Тристиан попятился, споткнулся о край кровати и с размаху упал на одеяло. Он сидел, обняв себя руками с болезненно выпрямленной спиной.       – Я уйду, если ты хочешь.       – Ты останешься здесь! – рявкнула Орка, снова шагая по комнате. – И прекратишь городить чушь.       Тристиан болезненно скривился.       – Но почему?! Почему ты вообще оставила мне жизнь, если прощение невозможно?!       – Захотела! И если бы я тебя не простила, ты бы лежал сейчас в Зелёных Чертогах, а чарокоты и крысы уже съели бы твоё хорошенькое личико! Так что прекрати это. Сейчас, – Орка остановилась над ним, накрыв своей тенью. Тристиан подобрал ноги и отодвинулся, вжимаясь в стену.       – То, что я совершил...       – Ты совершил предательство, и поспособствовал убийству примерно четверти моих подданных, и помогал моей противнице, которая собирается уничтожить моё королевство вместе с остальными подданными, – безжалостно закончила Орка. – Всё это случилось и останется так. Смирись, Тристиан. И живи дальше. Ты всё ещё мой канцлер, в конце концов, и у тебя полно дел, которыми сейчас почему-то занимается Джод. Почему, к слову?       Некоторое время висела острая, пронзительная тишина, в которой не слышалось ничего, даже дыхания, потом Тристиан шумно втянул воздух.       – Я... Ты в самом деле доверишься мне, как раньше?..       – Не как раньше, ничего никогда не бывает «как раньше». По-другому. Ещё посмотрим, как. И учти, такие подарки я делаю не больше одного раза.       Руки Тристиана задрожали, и он судорожно вцепился в свои запястья, больше не проронив ни слова.       Орка оставила его и ушла к себе в спальню. Ей всё ещё хотелось кого-нибудь тёплого под боком, но, увы, пришлось обойтись подушками и одеялом.              ***       На поиски гробницы Амарга Орка отправилась одна, и Тристиан встретил её решение с облегчением. Выносить её недовольство и гнев он оказался не в состоянии, он предпочёл бы исчезнуть как можно дальше, чем снова попасть ей под горячую руку. Это был не страх, хотя Тристиан, слишком привыкший бояться, с трудом опознал новое чувство. Нет, это была горечь лишения, скорбь по потере того, что он разрушил собственными руками – доверия, близости и шанса на ещё большую близость.       К счастью, его ждали дела, позволявшие забыться и не думать.       Переступив порог своего кабинета, поначалу Тристиан чувствовал себя удивительно неловко. Он помнил, где стоят предметы, плотскими и эфирными ощущениями он точно определял окружающее, и всё равно чувствовал себя в незнакомом месте. Слишком много присутствия Джода. Слишком мало его самого.       На следующий день стало легче, а ещё через один начало возвращаться узнавание. Так или иначе, Тристиан вернулся в единственное место, которое за пределами чертогов Саренрэй мог бы назвать домом.       На четвёртый день Тристиан решился поговорить с Джодом. Было несправедливо скрывать от него правду, даже если Орка не желала, чтобы каждый встречный-поперечный мог бы тыкать пальцем в её канцлера (и, очевидно, неё саму), обвиняя в предательстве.       Тристиан ожидал от Джода гнева, возможно, угроз и готовился перетерпеть их, стиснув зубы. Вместо этого его накрыло детской почти, беспомощной растерянностью и обидой.       – Так это был не Эрастил? Господь мой не говорил со мной?       Тристиан мысленно выругал себя за то, что вообще решил раскрыть рот. Истина должна идти во благо, и справедливость следует восстанавливать, однако не ценой же разрушения последней надежды невиновного!       – Мне жаль.       Джод бессильно рухнул на стул. Тристиан мог бы языком попробовать на вкус его отчаяние, и оно было таким же горьким, как его собственное. О, Тристиан хорошо понимал это чувство и многое о нём бы сказал, если бы нашёл хотя бы чуточку подходящих слов, не звучавших бы плоско, и фальшиво, и бесполезно.       Вместо этого он положил Джоду руку на спину, наполнив ладонь светом совершенного сочувствия, которое взял из сердца целиком и без остатка. Тристиана бы не удивило, если бы Джод отверг его поддержку – его, того, кто тоже виновен в случившемся.       Джод лишь притих под тенью божественного света, и тоска его как будто стала чуть менее густой.       – Мне жаль, – повторил Тристиан через некоторое время. – Я ничего не могу поделать с тем, что случилось. Но я верю, что рано или поздно Эрастил примет твоё искупление.       Уже закончив говорить, он вдруг подумал, что резкие слова Орки, обращённые не так давно к нему самому, возможно, значили то же самое. Не требование сделать вид, будто ничего не случилось, а необходимость столкнуться с правдой и признать её. Возможно, это даже была поддержка, которую Тристиан, слишком разбитый на тот момент, не оценил.       Мысли об Орке всё ещё причиняли острую боль.       Дальше время побежало привычной колеёй. Дни наполнились знакомыми заботами и новыми хлопотами, связанными с будущей коронацией. Даже тревожные сны о Нириссе отступили, возвращаясь лишь раз в несколько дней, и оставались просто снами, не вратами для феи. Тристиан легко выходил из них, и потом лежал, вслушиваясь в дыхание ночного замка. В какой-то момент он понял, что не испытывает страха, который, казалось, был вплетён в его кости и кровь прямо при сотворении тела. Его даже не пугала – беспокоила, о да, но не пугала как прежде – перспектива встретиться с Нириссой наяву, хотя та по-прежнему могла совершить с Тристианом множество кошмарных вещей.       У неё не было власти над бессмертием.       У неё не было власти поставить преграду божественности.       У неё не было власти остановить милость Саренрэй.       Смешно, что когда-то Тристиану мнилось иное. Смешно и печально, потому что говорило о слабости его веры. Как он мог считать себя самым преданным слугой своей богини, если столь легко уверился в превосходстве какой-то нимфы?       Впрочем, сожаления были бесплодны, и всё это оставалось лишь частью множества вещей, с которыми оставалось только смириться и жить. Обращаясь к Саренрэй, Тристиан больше не умолял вернуть его обратно. Единственное, о чём ему всё ещё хотелось просить – это помочь тем, кто продолжал искать мрачное убежище несчастного варвара, ставшего очередной пешкой в безумной шахматной игре. Помочь Орке. Выжить. Победить. И вернуться. Ведь на этот раз сам Тристиан не мог сделать ничего, оставаясь бесконечно далеко от равнин, по которым её нёс вышколенный скакун.       Думать об Орке становилось легче, и в то же время труднее. Прежняя боль прошла, её сменила тоска одиночества. Тристиан обнаружил, что ему отчаянно не хватает громкого голоса, и гулких уверенных шагов, и резкого запаха, и жара багровой ауры, даже если бы это был жар гнева. Он скучал. Он хотел оказаться рядом, даже если не осталось никакой надежды ни на что «как раньше», даже если предательство навсегда установило между ними непреодолимую дистанцию.       Когда пришло известие о возвращении баронессы, Тристиан едва удержался, чтобы не выехать встретить её заранее. И всё же он заставил себя остаться и просто ждать на пороге замка, гадая, разозлится ли она снова, увидев его, и как сильно, и насколько...       – О, Тристиан! – она была довольна, и её радость лишь усилилась при приветствии. – Скажи, что ты собираешься объявить, как всё замечательно в моём баронстве, а не как на нас напали... монстры? Зомби? Дриады и наяды?       Орка подошла, и Тристиан на несколько мгновений потерялся в звуке её дыхания, биении её сердца и её резком запахе, смешанным с запахом кожи и лошадиного пота.       – Всё замечательно, – пробормотал он куда менее твёрдо, чем хотел бы.       – Правильный ответ. А теперь подробности.       Тяжёлая рука упала ему на плечи и повела без малейшей возможности уклониться или воспротивиться.       У Тристиана не было желания уклоняться или сопротивляться. У него было желание протянуть момент как можно дольше. А ещё надежда – очень маленькая и хрупкая, как бабочка посреди зимы.              ***       Королева, подумать только. Ко-ро-ле-ва.       Мать бы смеялась до колик, если б дожила. А отцовы постояльцы попытались бы побить за наглое враньё. А самое смешное, думала Орка, что никакой от этой короны пользы, пока где-то неподалёку рыщет дурная нимфа, а Суртова и Джаманди примериваются, как бы вцепиться друг другу в глотки. Ничего не поменяется.       Лёгкий стук в дверь отвлёк её от изучения специально пошитой мантии. Мантия, к слову, была хороша, пускай и ярковата, прямо разукрашенная мишень.       – Да иду я!       Линдзи забегала уже два раза, хотя до полудня время ещё оставалось. Волновалась, словно её саму короновать собирались.       – Хорошо, народ уже собрался, однако не могли бы вы уделить мне немного времени, ваше величество?       Орка резко обернулась к нему.       Теперь, спустя месяц, Тристиан выглядел куда лучше, прежняя мертвенная скованность оставила его. Это радовало. Следовало с ним... поговорить как-то, пожалуй, но Орка не собиралась этого делать, пока не выставила вон Джаманди и Суртову.       Она не ожидала, что Тристиан придёт сам.       – С каких пор ты обращаешься ко мне по титулу?       Тристиан вошёл, прикрыв дверь, неловко улыбнулся.       – Людям надо привыкать. Я... прости, что отвлекаю в такой момент. Мне нужно сказать... спросить тебя, а застать одну никак не получалось.       – Ну?       Прищурившись, Орка внимательно его изучила. Выглядел Тристиан взволнованным, и скорее это походило на какую-то решимость, чем на страх или вину, которые столь часто прорывались раньше. Его взгляд смотрел прямо... ах, какой взгляд, не было у него больше взгляда. Он не пытался отвернуться или спрятать лицо за длинными прядями, как случалось.       Волосы горели в дневном свете, и как-то особенно верилось, что Тристиан спустился с сияющих сфер. Орке захотелось узнать, ощутит ли она колкое волшебное тепло, если зароется пальцами в его шевелюру. Жаль, для такого интереса время не подходило.       Тристиан приблизился, закусил губу, потом тряхнул головой.       – Ты дала мне один шанс. Которого я не заслуживал, и всё же ты дала мне его. И теперь... – он запнулся.       Орка подумала, что если он сейчас заявит, что теперь готов признаться ещё в каком-нибудь проклятом секрете, то точно его прибьёт на месте. Подумала лениво, без настоящего опасения подвоха. И добавила про себя, что если опять начнутся извинения, тоже прибьёт.       – Я хотел спросить, дашь ли ты шанс... нам. Нам с тобой, я имею в виду. Я...       Смешавшись, Тристиан замолчал. Орка тоже молчала, пытаясь понять, о чём он говорит. На щеках Тристиана выступили красные пятна, почти сразу сменившиеся отчётливой бледностью.       – Я понимаю, что прошу слишком много...       Словно кто-то громко щёлкнул, когда Орка поняла. Во имя всех богов, он действительно полагал, что спустя столько времени и вытерпев историю с Нириссой, Орка бы просто... выкинула всё это, отказавшись от главного приза?       Наверное, она никогда не поймёт, как работает голова у этого мужчины!       Она сгребла его за талию и притянула ближе.       – Я же говорила, что мне нравится твоя наивность? Я точно говорила, я помню.       Задохнувшись, Тристиан несколько мгновений не шевелился, потом зарылся руками в её шевелюру.       – Свет... Мой огненный свет. Как я боялся... и надеялся! Никогда, клянусь, никогда больше, никакого предательства, никакой лжи, я лучше умру...       Его прерывистое дыхание щекотало Орке шею, горячечно сбивчивый голос скатывался медовыми каплями. Тут растаял бы и камень, а Орка каменной не была. Она стиснула Тристиана крепче и тихонько зарычала. У неё свело между ног, когда она представила, как так же рвано и торопливо он просит прикоснуться к себе, лёжа расхристанным на кровати... вот этой самой...       ...застеленной парадной мантией.       Проклятие, да почему всегда что-то должно мешать?!       Тристиан будто очнулся и быстро отстранился. Неверным движением он поправил воротник, пальцы его заметно подрагивали.       – Коронация.       Медленно-медленно Орка вдохнула и так же выдохнула, и ещё раз, и снова.       – Точно. Но ты не закончил, поэтому зайди после – договорим.       Кивнув, Тристиан пошёл прочь, едва не налетев на дверной косяк. Орка вдохнула и выдохнула ещё раз, подхватила мантию и, хмыкнув, спросила себя, понял ли он, что подразумевался не разговор.              ***       Сбывшаяся надежда оглушила Тристиана, едва не лишив способности ориентироваться в пространстве и времени. Сбывшаяся надежда, а ещё Орка, её огонь, её кожа и волосы, её гортанное рычание и гулкие удары сердца. Как так вышло, за что, каким чудом? Одна Саренрей могла бы проявить подобное милосердие...       Понадобился дверной косяк и оклик слуги, чтобы окончательно прийти в себя и сосредоточиться. Огромным усилием воли Тристиан взял себя в руки и поспешил на площадь.       Уже выходя на морозную улицу, он осознал, что приглашение Орки на разговор означало приглашение не на разговор, и почувствовал, как забурлила утихшая было кровь. Тело, следующее за сознанием, откликнулось на чувства, полно и целиком. Тристиан прижал пальцы к вспыхнувшим щекам и порадовался, что нынче зима – холодный воздух приносил облегчение.       Коронация и празднество в честь её показались ему выматывающими до безумия. Сосредоточиться на происходящем почти не получалось. Хотя как посмотреть, в каком-то смысле Тристиан был очень сосредоточен, сквозь гул разговоров, смеха и песен ловя голос Орки, и различая эхо её поступи среди сотен других шагов. В итоге он, кажется, оскорбил госпожу Шандри Мерви, выдав ей неуместный комментарий о... Тристиану не удавалось вспомнить, о чём именно, определённо, на тему её представлений о правильном благоустройстве королевства. Скорее всего.       Совершенно неважно, на самом деле.       Через бессчётное количество мгновений ожидание закончилось. Орка оставила гостей веселиться, и Тристиан выскользнул из полного зала следом, оборвав очередной разговор едва не на полуслове.       За толстыми каменными стенами голоса пирующих казались почти тихими. Тристиан остановился перед знакомой дверью, положив ладонь на грубое дерево двери. Там, в комнате, стояла тишина, не заполненная чьим бы то ни было присутствием. Прошло ещё немного времени, когда из-за угла донеслись шаги.       Тристиан узнал бы их даже во сне, темп, и удар, и шелест одежды, и позвякивание застёжек и мелких бусин, вплетённых в космы. Ему показалось, что сейчас он захлебнётся предвкушением, и радостью, и вдруг вспыхнувшим ужасом, что всё – лишь фантазия...       Орка вошла в коридор, и Тристиан резко развернулся к ней. Он не успел сказать и слова, когда в два стремительных шага она оказалась прямо напротив и подхватила его под бёдра, отрывая от пола.       – Что ты делаешь?!       Тристиан вцепился ей в плечи, сжал бока коленями. Дверь тяжело грохнула от удара сапога, и они ввалились в комнату.       – Беру главное блюдо, – невнятно пробормотала Орка, кусая Тристиана под ухом.       Он обнял её крепче.       Дверь захлопнулась от нового пинка.       – Убью любого, кто сунется раньше утра.       На поэтическое преувеличение это не походило, однако у Тристиана не оставалось мыслей, годных для замечания о недопустимости бессмысленных убийств.       Орка стряхнула его на кровать.       В этой кровати спали куда реже, чем следовало бы, чем позволила бы мирная жизнь. И всё же всё тут, одеяла, подушки, тяжёлые складки балдахина, пропитались своей хозяйкой, её духом, и эхом её сердцебиения, и взвесью забытых снов. Тристиан упал в них, как в омут – разом с головой и до потери понимания где верх, а где низ.       Две руки упёрлись по обе стороны от его головы, и к его лбу прижался чужой горячий лоб.       – Поговорим, а?       Засмеявшись, Тристиан потянулся ей навстречу.       Позже он лежал в темноте – вечной темноте – и чуть не плакал от того, что не может увидеть Орку сейчас, и никогда, в мареве солнечного света, прекрасную, как сам свет. И в то же время от того, что может – лежать на её груди, когда под ухом раздаются мерные удары, и чувствовать, как дыхание шевелит волосы на макушке, и трогать её жаркий дух ладонью. Даже если Саренрэй отказала ему в любом другом милосердии, только за это Тристиан был благодарен.              ***       Утро после бурной ночи случается разным и далеко не всегда приятным, чаще наоборот.       Это утро Орку вполне устраивало. Ещё в полусне она подгребла тёплое рядом поближе, уткнулась носом... чихнула из-за пощекотавших ноздри волосинок и проснулась окончательно. Ей не помешало бы поесть и ополоснуться, но...       Она слегка укусила Тристиана за плечо и лизнула укус.       ...всё могло подождать.       – Ты никогда не довольствуешься малым, мой свет?       Хохотнув ему куда-то в шею, Орка провела языком по гладкой скуле. Тристиан вздохнул довольно, потянулся обнять...       Что-то было не так.       Орка резко села, прижав его руки к кровати. На лице Тристиана отразилась растерянность, разочарование, тревога.       – В чём дело? Я сделал что-то...       – Тихо.       Что-то определённо было не так, Орка узнала это чувство, и игнорировать его теперь не собиралась. Она внимательно осмотрела Тристиана, снова провела пальцем по нежной щеке.       Что же...       Что...       – Когда ты успел побриться?       Тристиан приоткрыл рот с нескрываемым изумлением (Орка невольно уставилась на влажные губы), потом смущённо улыбнулся.       – О. Это. Знаешь, я всё-таки даэва. Моё тело... подчиняется разуму больше человеческого, и в некоторых аспектах...       – Ты бреешься силой мысли?       Кажется, он смутился, лицо и уши порозовели розовыми бутонами.       – Э-э-э... нет. Она просто не растёт. Борода.       Как можно было не заметить раньше, они столько раз останавливались лагерем, вместе готовили стоянку, вместе отдыхали и вместе собирались после отдыха. Сердито выдохнув, Орка легла на бок, подперев голову ладонью.       – Проклятье, я только из-за этого должна была догадаться про враньё! Ты слишком хорош, чтобы оказаться правдой, – она снова провела по восхитительно нежной коже и, заметив, как изменилось лицо Тристиана подтянула его ближе и добавила: – Шучу! Всё отлично. Ты идеален, и я не собираюсь никому тебя уступать.       Никакой очередной потусторонней бабе, сколько бы их ни явилось.              ***       Утро после бурной ночи... ну, у Тристиана не находилось опыта, чтобы сравнивать, поэтому можно сказать только то, что конкретное утро после конкретной ночи его устраивало. Несмотря на утомление и слегка избыточную алчность Орки, он чувствовал себя намного лучше, чем много-много месяцев и лет до этого.       Не идеально, ведь идеал оставался в чертогах Саренрэй, однако просто замечательно.       Слишком замечательно, пожалуй, ему совершенно не хотелось заниматься ничем, кроме как расслабленно сидеть и изучать изменения в собственных теле и духе или грезить с надеждой о будущем. А ведь рутинные дела никуда не делись.       Он вошёл в кабинет, постоял у стола, перебирая пергаменты, которые не мог прочесть без помощи. Потом отошёл к окну и распахнул, впуская холод и солнечный свет, ложившийся на кожу невидимым шёлком. Ещё пару минут – на благодарственную молитву Саренрэей и удовольствие от последних капель приятной утренней истомы.       Укусы мороза бодрили. Тристиан закончил шептать молитву и подставил сложенные ковшиком ладони, словно собранный в руки свет станет чем-то ощутимым. Воздух над его пальцами шевельнулся, из него выпал лёгкий клочок пергамента. Должно быть, ветерок украл записку у какого-нибудь бедолаги, не из ниоткуда же она возникла. Машинально схватив её, Тристиан закрыл окно и вернулся к столу, готовясь позвать Джода.       Что-то не так.       Он постоял, мусоля в пальцах несчастный пергамент, чернила скользили под кожей, свиваясь в неизвестные буквы, и за них цеплялись тени дурных эмоций.       Что-то не так.       Прошения, жалобы и отчёты ждали, однако Тристиан решил, что первым Джод прочитает именно эту непонятную записку.       Записку о месте встречи обезглавленного культа Богини, о чём ещё только предстояло узнать.