Рисунок кровью

      Слабый ветер играет с опавшими листьями, шелестит заросшей травой тускло-зеленого цвета и увядшими фиолетовыми цветами с хрупкими бутонами, лепестки которых в итоге медленно опадают на землю, нежно касаясь прохладной почвы, и развевает потемневшие кудри безмятежно спящего парня.       Капля дождя падает на бледную щеку, усыпанную темными веснушками, очерчивает острую скулу и скатывается к волосам. Юноша вздрагивает, морща нос во сне. Черные ресницы немного приоткрываются, но изображение остается мутным, пока тусклое солнце скрывается за тучами.       Грудная клетка прекращает монотонно вздыматься, замирая на миг и придавая владельцу схожесть с мертвецом. Затасканная на тренировках футболка облегает мускулистое тело, показывая результаты приложенных усилий, а шелест сухой травы, в которой он лежит, и ветер окутывают, словно материнские объятья, заставляя забыть на время обо всех проблемах. Но желанный покой медленно рассеивается, напоминая мираж посреди горячей пустыни.       Взгляд малахитовых глаз уже направлен в небо, но все равно остается туманным и сонным. Рука робко тянется к небосводу при рваном выдохе, будто пытаясь дотронуться до уходящего солнца, от чего глубокие шрамы переливаются на свету лучей, пробившихся через темноту туч, а самые глубокие увечья приобретают фиолетовый оттенок, перетекающий в черный.       Изуку никогда не понимал, что чувствует, смотря на них. Да, выглядят они ужасно, невозможно скрыть, что не хватает плоти и мышц, а это пленка, которая теперь на руках заменяет кожу, постоянно переливается на свету. С безумной точки зрения, смотрится красиво, с адекватной — отвратительно. Но самое главное: какие воспоминания несут ужасающие шрамы. Парень жмурится, чуть мотнув головой, будто отталкивая картины прошлого, и опускает руку.       Легкая боль вновь возвращается, обволакивая ядовитыми оковами, как паук окутывает сладкую плоть. Изуку слегка хмурится, но желание отдохнуть все же не покидает. Конечности становятся свинцовыми, начиная болезненно гудеть после невменяемой нагрузки на тело. Будни выматывают, хочется закрыться от огромного мира, забиться в самый укромный уголок Вселенной, где тебя никто не потревожит. Хотя бы день провести в спокойствии и любви. Без боли.       Облизнув сухие потрескавшиеся губы, отчего на языке остается солоноватый привкус крови, Мидория хочет уже прикрыть глаза вновь, как улавливает еле заметное движение неподалеку и отчетливый хруст сухой ветки. Глаза вмиг распахиваются, приобретая ясность, и парень мгновенно приподнимается, за доли секунд достав нож, пока взгляд быстро скользит по деревьям.       Но после плечи расслабленно опускаются, и слышится облегченный выдох, когда в силуэте узнается знакомая фигура женщины. Светлое платье развивается на ветру, прикрывая ноги, плечи, да и весь образ, воздушный и хрупкий, не складывается с тем, что наставница состоит в Лиге и способна на убийство. Она нежно и искренне улыбается, заметив дорогого подопечного, и неспешно подходит ближе.       — Нашла, — мило тянет Фунджи, склоняясь над бледным лицом, закрыв собой вид на небосвод. — Тебя Тору ищет, сказал, что проведет еще несколько тренировок перед тем, как отправится на задание в Китай.       — А мне с ним можно?       — Изуку, не нужно… Это слишком опасно, да и ты должен скрывать личность. Помнишь слова Главы? Ты и так постарался на прошлой миссии, теперь дай телу отдых, — злодейка мягко проводит по новому шраму на щеке, слабо касаясь чужой кожи и горестно улыбаясь.       Мидорию тошно передергивает, глаза вмиг наполняются слезами, из-за чего он быстро отворачивается. Это похоже на неприятное наваждение, вселяющее в душу жуткие чувства. Странно, что Фунджи напомнила родную мать, горячо любимую всем сердцем, когда между ними нет ничего общего.       — Хорошо, пойдемте, — все же отвечает младший и, сглотнув ком в горле, поднимается с земли.       Дыхание сразу сбивается, напоминая непонятные жуткие хрипы, но юноша все равно держит спину прямо.       — Взамен я обязательно приготовлю тебе что-нибудь вкусное, — отшучивается союзница, аккуратно щипая через футболку. — А то ты у меня худой совсем.       — Спасибо, Фунджи-сама, и не беспокойтесь за меня, пожалуйста, — зеленоволосый натягивает улыбку, не понимая, почему чувствует себя так паршиво, ступая за наставницей по узкой тропе дремучего леса.       Образ матери так и не покидает, душа воспоминаниями, образами детства, где приступы молодой матери выходят из-под контроля: безумные судороги, красная из-за веревок кожа, бешеный взгляд и сумасшедшие вопли на весь дом. Особенно жутко они звучат ночью, когда в комнатах совсем тихо, и внезапный крик режет по ушам и сердцу.       Горло будто бы сжимают с адской силой, вынуждая задыхаться, а чувство вины заседает в голове основательно, пуская корни. Словно Изуку бросил больную мать на произвол судьбы, как настоящий предатель. Или так оно и есть? Ведь…       — Я оставил ее одну, — совсем шепотом проговаривает Изуку, сдерживая слезы и глубоко вдыхая.       Он больше не может убеждать себя в обратном, пока мать страдает в персональном кошмаре, за все время так и не дождавшись единственного родного человека. Который, как истинный трус, боится переступить порог собственного дома, ничем не отличающегося от клетки.       Нет смысла прикрываться благородными отговорками, когда сам веришь в иное.        Но он больше не может вернуться в прошлую жизнь. Уж лучше наложить на себя руки.       Или может? Но хочет ли этого? Вновь встретить одиночество, приступы матери, которая забывает сына, обжигающую причуду Кацуки, безумный взгляд холодных глаз, смотрящих прямо в душу, никчемность и нулевой потенциал в зеркале — существование, основанное лишь на долге. Даже если в прошлом было меньше физической боли, сейчас разум спасает лишь отсутствие жизненного застоя, потому что появились более живые эмоции, некая значимость и своеобразная надежда на будущее.

***

      — Давай быстрее, щенок! — практически кричит Тору, скрещивая руки на груди и смотря с ухмылкой на замученного парня, надевавшего защитный жилет и утяжелители.       Со временем мужчине стало приносить удовольствие тренировать подростка, видя плоды колоссального труда и стараний жены, ощущая себя более значимым и находя дополнительную поддержку на заданиях. Возможно, перемены именно из-за того, что супруга прониклась к подопечному, постепенно отпуская груз вины в заботе.       — Давай, шевели ногами, — оголив заостренные зубы, злодей с интересом оглядывает недовольного подопечного.       И вот нога в тяжелых черных ботинках ступает на поле, а сердце заходится в бешеном ритме, отдавая покалыванием из-за липкого страха. Страха перед смертью. Ведь каждое неосторожное движение, каждый шаг или миллиметр разделяют тонкой пленкой перед концом.       Тренировки не должны быть настолько опасными. Так почему? Почему Учитель, который стал действительно очень важным звеном в существовании, вот так просто рискует его жизнью. Почему? Изуку попросту не понимает, не видит смысла в происходящем, но не смеет идти против чужой воли. Даже не задумывается, чтобы оспорить. Если Глава сказал — нужно исполнить. У него слишком много страхов, которые будут пострашнее смерти. То же одиночество. Лечь под землю на два метра будет более приятным исходом.       Ему опять приходится терпеть боль, к которой очень сложно привыкнуть. Но нужно терпеть и идти дальше, и Мидория прекрасно понимает простое на словах правило. Он знал, какой сложный выбрал путь, желая идти дальше, лишь бы не потерять достигнутое.       Еще один шаг. Ноги немеют, плохо держа собственное тело. Но шаг переходит в бег, а после оглушающий выстрел позволяет звону появиться в ушах. Мужчина стреляет в воздух, засекая время.       Пробежать через минное поле за минуту? Нереально. Есть ли шанс для специально натренированного подростка выполнить наказ? Минимальный. А за тридцать секунд? Пятнадцать? Десять? Ответ очевиден. Но Изуку заставляют это делать, каждый раз уменьшая время. Да, это жестоко, но кто сказал, что должно быть легко? Даже детей героев тренируют с пеленок, требуя невозможного и толкая тем самым на тернистый путь. А причуда, будто потешаясь, по сей день сладко дремлет внутри, не желая помогать владельцу. И без способности Изуку продолжает считать себя бракованным и бесполезным, скольких бы вершин не достигнув, каждый день осознавая, что не может овладеть способностью, на которую все полагаются. Кажется, что причина всех бед в нем самом. Словно он дефектный и ничтожный, которому не стоило появляться на свет.       Переполненный ненавистью и страхом взгляд чудом успевает улавливать все замаскированные возвышенности от мин, пока сердце жутко щемит от переизбытка адреналина, а дыхание сбивается к черту.       Остается совсем немного.       Несколько несчастных метров.       Но слышится оглушающий взрыв.       Мидория не понимает, почему ослеп на время. Но помнит, как мышцы свело ужасной судорогой, из-за чего нога оступилась. Потом боль, звон в ушах и беспробудная тьма. Прямо как в ежедневных кошмарах.       Глаза разлипаются слабо и неуверенно, а первое, что он видит — черный густой дым, уходящий в небеса. Природа словно сговорилась с состоянием юного злодея, будто ей больно от всего, что она видит, роняя капли дождя, бьющиеся все сильнее о землю, отчего одежда быстро намокает, прилипая к окровавленному телу.       Густой дым медленно рассеивается, но запах все еще отчетливый и резкий. Изуку пару мгновений смотрит в небо, как вдруг юное лицо искажается в гримасе боли, а крик, ужасно жуткий и звонкий, разносится по бескрайней пустоши, заставляя вздрогнуть наставников.       Они как завороженные смотрят на раненного, не веря в увиденное — подобное просто не могло случиться. Только не с их мальчишкой. Ведь в прошлые разы он с легкостью и искусством, привитом ему тяжелым трудом, каждый раз уходил от опасных взрывов, способных привести к смерти. Они верили, что он сможет. Но сейчас крик пронзает осознание, и пара срывается с места, быстро оказываясь рядом, падая на колени.       В глазах Тору непривычная растерянность, пропитанная страхом. Мужчина не хочет, чтобы ученик так просто погиб на его руках. А Фунджи плачет, сама не замечая, как слезы скатываются по раскрасневшимся щекам, царапая кожу.       Трясущиеся ладони, покрываясь тонкой корочкой льда, скользят над телом парня, пока губы судорожно нашептывают нечто тихое и несуразное себе под нос. Лицо Мидории перестает бледнеть, крики становятся тише, но оглушающая боль никуда не девается, только кровь скользит по разодранной коже обратно в вены. Он судорожно выдыхает. Тело еще немного дрожит, взгляд с неба медленно скользит к наставнице. В ней чувствуется то материнское тепло, которое Изуку ощущал только в раннем детстве.       Злодейка тяжело дышит: все-таки данная сторона уникальной способности сильно выматывает, забирая жизненные силы. Она пытается не смотреть на ранения, поскольку они до отвращения жуткие, хоть ситуация и становится с каждой секундой лучше. Кровь уже перестает вытекать, густеет над раной и начинает покрываться странной коркой фиолетового оттенка.       Ей все равно, что платье все испачкалось в грязи и крови. Фунджи пытается мягко улыбнуться, видя улучшение и помогая из последних сил приподняться.       — Мы так боялись, что потеряли тебя, — всхлипывает женщина, обнимая и утыкаясь в острое плечо.       Подросток только растерянно смотрит и так робко подносит ладони к чужим плечам, что женщина начинает горько плакать.       Человеческое тепло и забота успокаивают. Мидория даже забывает про раны и сводящую с ума боль, утопая в теплых объятиях, позволяя себе вновь стать маленьким наивным ребенком. Он видит, как прежде суровый и строгий взгляд тренера становится более мягким, и его морщины разглаживаются от облегчения. Изуку только опускает голову, желая спрятать за волосами ломаную улыбку и непрошенные слезы.