Рисунок кровью

      Легкий туман сгущается вокруг юного злодея, становясь с каждой секундой темнее и холоднее. Тело Курогири стремительно формируется из ледяной дымки, пока не встает в полный рост.       Ядовито-желтое подобие глаз подрагивает, внимательно наблюдая за союзником, который устало утыкается лбом в колени, склонив голову. В позе Туман замечает убивающую тяжесть и пережитые мучения. Ладонь в черной дымке аккуратно ложится на чужое плечо невесомым грузом, но все равно заставляет вздрогнуть.       — Курогири… спасибо, что пришел, — хрипло шепчет Изуку, пытаясь подняться.       — Ваша болезнь прогрессирует? — старший помогает встать на ноги пошатывающемуся парню, получая слабый кивок. — Может, все-таки рассказать Главному?       — Не нужно, организм справится, сам ведь знаешь, — Мидория принимает новую одежду от злодея, тяжело вздыхая. — Прости, что испортил рубашку, ситуация вышла из-под контроля.       — Если будете легкомысленно относиться к здоровью, то умрете. Вы уже и так находитесь на последней стадии, — холодно говорит мужчина, протягивая серый платок парню.       Изуку тяжело кашляет в светлую ткань, вновь отхаркивая кровь, после вытирает с покрасневших губ свежие и запекшиеся капли неприятного цвета.       — Я не умру. Можешь даже не беспокоиться, — болезненного ухмыляется сонный юноша. — Теперь перенеси меня к матери.       — Как скажете, — слегка кивает злодей, открывая в стене темный портал.

***

      Курогири растворяется в воздухе, когда юноша судорожно вжимает кнопку звонка, а после тишину дома нарушают быстрые шаги испугавшейся соседки. Дверь быстро распахивается, и через момент последний сгусток черноты исчезает. Мицуки смотрит заплаканными глазами на младшего несколько томительных секунд, пропуская в дом под нервные всхлипы.       Изуку поднимается по скрипучей лестнице за женщиной, тяжело дыша, и мысли о матери оседают в голове тяжким грузом. Он видит нерешительные дерганые движения Мицуки, как та нервничает, вишневые глаза потеряно бегают по предметам, избегая взволнованного взгляда, а после она с трудом открывает дверь в небольшую комнату больной подруги.       Яркий свет сразу же слепит, неприятно ударив по нервам и заставляя резко зажмуриться. Мидория раскрывает глаза через силу и видит человека в светло-сером халате, склонившегося над болезненно худой пациенткой. Тело Инко выглядит истощенным, словно организм бездушно высушивали в течение нескольких лет.       Юный злодей не сразу замечает, как по разгоряченным щекам стекают быстрые дорожки слез. Мир рушится в одно ядовитое мгновение, пронзая сердце насквозь ржавым лезвием, заражая и убивая. В самый отвратительный момент жизни внутри нещадно ломается нечто важное, заставляя сойти с ума окончательно. Не дыша и не моргая, юноша падает на колени, зажимая ладонями рот, чтобы сдержать вопль разорванной души.       — Прости, прости, умоляю! Я не смогла сдержать последний приступ! — молит старшая, сжимая плечо. — Прошу, прости, — судорожно шепчет Бакуго старшая белыми искусанными губами.       Для Изуку изображение наполовину стерто, он видит только любимую мать с изуродованным лицом и редкими ободранными волосами, отчего хочется кричать и биться в истерике. Врач держит чужую руку, в которую воткнуто множество иголок с прозрачными или кровавыми трубками, и чувствует, как серая кожа болезненного голубого оттенка медленно остывает в горячих больших ладонях. Бережно положив мертвую плоть женщине на грудь, он пишет на бумаге время смерти и горько вздыхает.       — Нет, доктор, это шутка? — спрашивает не своим голосом юноша, резко поднимаясь с разбитых колен и подходя к кровати матери. — Доктор, зачем Вы написали цифры? Моей матери это не нужно, — Изуку вновь опускается перед кроватью дорогого человека и сломано улыбается с милым оттенком, как ребенок. — Мам, хочешь кушать?       Подросток ведет сухой ладонью без перчатки по щеке Инко, и кожа обоих до безумия схожа. Он убирает со стеклянных глаз ломкие сухие волосы покойницы, нежно заправляя посеревшие пряди за разорванное ухо.       — Мамочка, ты красивая, — голос все тише, и хрип становится более жутким. — Мамочка, я люблю тебя, — с растянутых в улыбке губ падает капля крови на одеяло, быстро впитываясь в белую ткань. — Мамочка, почему ты молчишь?       В мертвых глазах женщины ничего не видно. Она просто похожа на старую фарфоровую куклу, с которой играли безжалостные дети, с каждым днем мучая все сильнее, лишая красоты.       — Мама, мама, мама, — лихорадочно нашептывает парень, все сильнее сжимая холодное запястье и раскачиваясь. — Мам, мне больно, когда ты мне не отвечаешь… Я же всегда хотел, чтобы ты меня любила. Скажи, ты меня любишь? Пожалуйста, скажи. Пожалуйста.       Под изуродованными частыми шрамами и мозолями пальцами слезает надорванная кожа трупа, но Изуку не понимает, чувствуя самые отвратительные эмоции в мире. Даже не боль, отошедшую на второй план, а тишину с пустотой, раскрывающейся под потерей любимого человека, которому пришлось влачить жалкое существование долгие годы. Они давят, давят невыносимо, давят, вызывая желание сдохнуть.       — Мам, ты всегда молчала, всегда забывала меня, — голос заметно ломается, став истеричным и жутким. — Потому что я плохой сын? Все из-за меня?! Посмотри! Посмотри хоть раз на меня! Посмотри, как и другие матери на детей, которых они любят! Взгляни, улыбнись, не забывай! Обними хоть раз! Почему ты молчишь?       Мицуки плачет намного громче, закрывая рот ладонями и глухо крича. Для нее увиденное схоже с сильным ударом в грудину: видеть в первый раз смерть очень сложно, особенно в настолько жутком виде. А вид обезумевшего ребенка из-за утраты родителя, как и сумасшедшие холодные глаза, сильно впиваются в память.       — Мама, — безжизненно кричит Изуку, прижимаясь к бездыханному телу. — Я не хочу так жить… Ты же умерла, да? Я хочу к тебе, забери меня…       У Мидории больше нет сил на истерику, он только обреченно утыкается щекой в кровать и не чувствует стекающих слез.

***

      Юный злодей, сидя на крыльце старого дома, наблюдает, как труп матери погружают в белую машину. В чугунной голове совершенно пусто, нет постоянных мыслей и рассуждений, лишь кромешная пустота.       Муж Мицуки уже давно отвел супругу домой, успокаивая, а врачи с полицией быстро осмотрели дом с телом и поспешно уехали. Теперь парень наедине с бесконечной утратой.       — Изуку, — вскоре зовет Шигараки, ступая по ступенькам крыльца.       Дряхлое дерево жалобно скрипит под подошвой алых старых кроссовок. Через время, показавшееся для лидера вечностью, Мидория переводит на него равнодушный взгляд, пусто наблюдая. У Томуры закрадывается ощущение, что смотрят сквозь него.       — Эй, пойдем домой?       Изуку приподнимает голову чуть выше, начиная немного понимать происходящее. Возможно, Курогири рассказал лидеру про сложившуюся ситуацию. Но темноволосый парень не понимает, почему Шигараки стоит и ждет в нынешнем состоянии, когда сам с трудом терпит каждую секунду, намереваясь грохнуться.       — Домой?       — Да, давай вернемся в Лигу, — с гнилой надеждой звучат последние слова.       Юноша закрывает глаза, когда их окутывает холодный туман, возвращая в катакомбы, а затем стойкий запах алкоголя во влажном воздухе резко бьет в нос, окрашивая горькой улыбкой бледное лицо. Но Томура отводит союзника в комнату, предназначенную только для учеников Главы, за что парень безмерно благодарен. Сейчас явно не до больших шумных компаний.       Вот только Изуку не сможет заснуть, слушая ночные крики Шигараки, спровоцированные омерзительными снами.       Ясный рассудок жизненно необходим.

***

      Проходят несколько мучительных дней, за которые подросток не находит сил, чтобы подняться с кровати. Опустошение с образами мертвой матери давят на воспаленный рассудок чересчур сильно, лишая всего и приковывая обратно к постели.       Мидория перебарывает себя только после сорока восьми бессонных часов, чтобы воплотить в реальность основное желание, потому стоит сейчас на крутом обрыве, хоть подъем и дался слишком тяжело.       Сильный ветер продувает и треплет короткие кудри, заставляя съежиться. Злодей откидывает голову до хруста позвонков, смотря на черное небо, и судорожно вздыхает.       — Мам, прости мне мой глупый поступок… Просто… Я так устал… Я хочу к тебе, но если мое предположение окажется верным… Мне так жаль.       Юноша протягивает изуродованную ладонь к темному небосводу, чувствуя на кончиках пальцев приятное тепло.       — Но я безумно рад, что ты теперь свободна. Нужно было давно помочь тебе с этим…       Темно-зеленые глаза опускаются на острые камни, рассматривая глыбы с большой высоты. Сердце заходится в неправильном темпе, ноги немеют. Парень понимает, что не сможет спокойно жить, если не рискнет, не узнает наверняка, поэтому и делает неуверенный шаг вперед, благодаря чему тело в мгновение ока срывается с утеса.       Холодные потоки воздуха больно бьют по лицу, слезы скапливаются в уголках глаз, срываясь вместе с ветром. Боль пронзает каждый нейрон, будто в спинной мозг загоняют иглы. Камни легко пробивают грудину, и ребра с позвоночником страшно трещат, разрывая кожу. Органы разбиваются, образуя кровавую жижу внутри и неприятно хлюпая, а аорта мгновенно отрывается от сердца, увеличивая внутреннее кровотечение сильным давлением. Кровь окрашивает все вокруг, и становится до тошноты ярко, а после Изуку перестает видеть. Он всем сердцем надеется, что сдох, и за этим больше ничего не последует. Но все равно хочется орать во всю глотку от испытываемых мучений.       Боль глушит темнота. Хочется смеяться, давясь слезами.       Тошнота подходит к горлу Шигараки, и он блюет, держась за дерево, пока пальцы тянутся к покрасневшей шее, царапая все сильнее и сильнее, сильнее, сильнее, вновь сдирая заживший эпидермис. Шокированный взгляд направлен на погибающего в муках юношу, и ноги вязнут в грязи из-за недавнего дождя, когда он медленно ступает вперед. Приятный свежий воздух сменяется стойким запахом крови, вызывающим новый приступ тошноты.       Томура всегда любил кровь, грубые шрамы на худощавом теле, которые манили, сводили с ума, будоражили безумство, заставляя сердце биться с защемлением. Личная страсть, которой не суждено разжечься — лишь медленно потухать в недрах души. Для него мертвая эстетика чертовски красива. Прекрасно, как и ужасно, ведь приятно и больно смотреть на юношу в неестественном положении с виднеющимся органами и костями из-под разорванной кожи. Хочется провести по пропитанными кровью волосам без грязной пошлости в порыве сострадания, искренней привязанности. Слоящиеся ногти дерут неровную кожу сильнее, серьезно травмируя. Лидер опускает ладони в теплую кровь, после пробуя грязную жидкость на вкус, и безумно улыбается, открывая вид на гнилые зубы.       Изуку пародирует старшего, растягивая губы с идеальной схожестью, открывая вид на кровавые зубы, с которых падают ошметки собственного размякшего мяса.       — Черт, — заливается в сумасшедшем смехе Мидория, отчего внутренние органы отвратительно хлюпают, а срастающиеся кости вновь крошатся. — Я был прав! Прав! — от хохота кровь булькает в легких и горле, пока злодея не выворачивает собственной густой кровью с частями внутренностей.       Смех стихает, в душе оседает горечь разочарования. Все-таки Изуку надеялся, что старые догадки окажутся полнейшим бредом, а он человеком, способным умереть. Какая же наивность.       Грудная клетка поднимается, когда ребра полностью срастаются, а кожа начинает быстро наслаиваться поверх мышц и костей. Конечности выпрямляются, отвратительная синюшность пропадает с тела, вот только дышать до сих пор больно, и внутри чувствуется копошение, словно клопы поедают разбитые внутренности.       — Зачем? — сипло спрашивает Томура с отчетливым разочарованием и волнением, до сих пор чувствуя вкус чужой крови на корне языка.       Изуку хмыкает, приподнимаясь с липких холодных камней, но голова идет кругом.       — Приятное дополнение к причуде, да? — лукаво улыбается выживший подросток, смотря на лидера исподлобья.       — Хуевую ты силу унаследовал, — шипит старший, схватив парня за зеленые кудри на затылке, заставляя посмотреть на себя.       — Согласен. Бессмертие — самая жалкая шутка в мире, — юноша тяжело вздыхает, но с интересом рассматривает испуганный взгляд. — Ты волновался за меня? — шокировано шепчет союзнику.       Томура смотрит в глаза напротив, в которых полопались многочисленные капилляры, а переход от черных зрачков к изумрудному цвету и красному глазному яблоку выглядит для него безумно красиво. Он глубоко вдыхает и все-таки решается спустя года, сжав чужие волосы сильнее, нерешительно целуя сухими губами, и чувствует резкий металлический вкус. Лидер ждет, когда болезненно оттолкнут в обычной манере, ведь привык ощущать подобное опустошение с обидой после того, как сам подорвал доверие в далеком прошлом.       Но Мидория не отталкивает, хоть и дрожит настолько сильно, что дрожь ощущается вторым человеком. Шигараки не верит в происходящее, но медленно прикрывает глаза, отпуская сжатые волосы. Жар живого тела сводит с ума, и оба чувствуют смесь отвратительных вкусов, портящих момент. На языке горчит от кровавых ошметков и желчи, но Томура не решается предпринять сейчас хоть что-нибудь важное.       Лидер невольно приближается, но после отдергивает себя, отстраняясь, поскольку чувствует чужие горячие слезы.       — Прости, Изуку.