Рисунок кровью

      Первый учебный день после инцидента сопровождается утренним ливнем, медленно переходящим в густой туман. Студенты с неохотой плетутся к академии, благо здание находится не так далеко, но классические туфли молодых героев все равно пачкаются в противной грязи. Приходится полностью полагаться на звериные повадки куратора, который хоть немного видит в сизом пространстве. И все равно самоуверенные персоны умудряются выйти вперед, словно зависят только от себя самих.       Изуку идет последним за одногруппниками, которые не знают его лично и не горят желанием знакомиться. Медленно дыша и наблюдая, как с собственных обветренных губ срывается облако пара, он часто скидывает прядь на глаз — скорее уже рефлекторно и по-нервному. Взгляд изредка скользит на союзников, идущих впереди, чувствуя себя странно из-за того, что приходится видеть их в подобных ситуациях. Будто смотришь на собственную игру со стороны, но на самом деле сложно поверить, что «молодые герои» попросту играют на публику.       Путь до учебного заведения представляет из себя дорогу через имитированный лес, где высокие, но на вид молодые деревья тянутся к темному небосводу, до сих пор окутанному массивными тучами. Слегка гнетущая атмосфера навевает воспоминания из прошлого, когда юноша поднимался в гору средь старинных сосен в разгар ливня, чтобы добраться до катакомб и начать вторую за день тренировку. Но ноги тогда сильно вязли в грязи или соскальзывали с ненадежных выступов, из-за чего приходилось впиваться пальцами в холодную почву, благодаря чему мокрая земля забивалась под ногти, а холодный пот застилал глаза. В Лиге было неважно, какая была погода или болезнь — никто не имел право отменять тренировки. Если еще увеличение объема молча поощрялось, то отсутствие хоть одного дня вело к серьезным последствиям. Но все же одобрение в глазах наставников в прошлом придавало незримую поддержку, из-за чего возникает мысль, что лучше сейчас тренироваться в адских условиях, к которым он уже попросту привык, чем продолжать игру в лицемера длиною в год. А если быть точнее, уже давно идет отсчет по второму кругу.       Из-за воспоминаний о наставниках пальцы непроизвольно задевают янтарный кулон на груди под серой рубахой, который скользит по старым шрамам. К удивлению, увечья всегда остаются чувствительными, какими бы давними они не были. Поэтому появляется еле заметная дрожь из-за прохладного камня, скользящего по внушительному шраму от проломленной грудины, и горький ком в горле благодаря жуткому воспоминанию, где Фунджи вырывалась из хватки супруга, даже не думая, что если бы она попыталась спасти подопечного, то ее бы убили на месте.

***

      Из-за скачка напряжения в академии свет становится более тусклым и иногда начинает мигать, выключаясь на мгновения. Но на дрожащее освещение хотя бы можно отвлечься от нудного и длинного монолога нового куратора, ведь даже Секиджиро Кан изредка цокает клыками, с шумом перелистывая страницу новой книги, подаренной всем преподавателям академии директором, чтобы те провели правильный инструктаж по основам безопасности. Жаль, что это лишь формальности, выдвинутые судом, закрывшим дела погибших и пострадавших семей в сторону престижного учебного заведения всего лишь при одном ряде условий, выполнение которых не привело ни к серьезным финансовым затратам при нынешнем бюджете, ни к неудобствам в существовании самой академии.       В кабинете становится меньше людей: многие идут немного отдохнуть от скучной пары, чтобы размять затекшие плечи и пообщаться с друзьями. Несколько студентов даже спускаются в столовую, где всегда пахнет сладкой выпечкой и различными специями. Их разговоры сливаются в единый гул, не воспринимаемый мозгом, отчего появляется гудящая головная боль, мешающая сконцентрироваться.       Изуку хмурится, подпирая ладонью голову и чувствуя, как кровавые глаза прожигают в нем дыру. Но боль усиливается, из-за чего парень начинает слегка сутулиться и не обращает внимания на бывшего друга, запуская пальцы в слегка мокрые волосы. Он замечает боковым зрением, как одногруппники шарахаются от Хитоши, желая держаться от него подальше после случившегося. Ведь бледное лицо с черными синяками под глазами, растрепанные фиолетовые волосы, до дури уставший и замученный взгляд с отвратительной причудой, которая обычно подходит только злодеям, отталкивают от себя и порождают отвратительные слухи, сопровождавшие парня с самого детства. Вот только чужие догадки наконец-то абсолютно верны.       И что до боли забавно: на фоне Шинсо, в глазах которого видна просочившееся ненависть к собравшимся, Изуку выглядит добросердечным мучеником… Человеком, пережившим серьезную травму после нападения жестоких злодеев, послужившей спасению Всемогущего. Человеком, который готов бороться со злом. И даже внешний вид не вызывает резонанса, поскольку он один из «тех», кому выпал жестокий рок судьбы, столкнув лицом к лицу со злодеями.       Что вы, студент же «помог» великому герою — чертовому Символу Мира. Изуку же не тот ублюдок Хитоши, Шинсо ведь похож на злодея, что сразу же ставит на нем клеймо. Никто не собирается подходить, поскольку говорить гадости лучше за спиной, но обязательно должно быть слышно, потому что в душе все-таки шевелится человеческая гниль — прекрасная людская натура. Их губы трогает странная ухмылка, когда плечи парня с фиолетовыми глазами сильнее напрягаются, больше не держа осанку. В зрачках наблюдавших проскальзывает всего лишь на мгновение ощущение превосходства, смешанное с неким безумным огоньком. Давление с их стороны вызывает тошнотворное отвращение и заставляет поражаться: почему нельзя сплотиться после страшной трагедии? Неужели даже чужие смерти никак не отразятся? Этого мало, чтобы люди задумались?       А то, из-за чего увеличивается головная боль с ненормальным гулом в черепной коробке, заставляет трусливо сидеть на стуле в первые секунды. Потому что гнилые ощущения обоснованы: Изуку помнит, прекрасно помнит прошлое. В точности такие же взгляды, направленные на слабое звено — дефектного человека. Которые пожирают до костей, словно кислоты. Надменные смешки в спину, будто загнанные шприцы в мышцы, и ощущение слабости перед большинством. Увиденная сцена освежает воспоминания, поднимает из чертогов разума самые страшные сцены, с адреналином ударяя по сердцу. Собственные надорванные крики глухо звучат на периферии сознания, что является серьезным толчком, заставляющим резко подняться.       Стул с противным звуком скользит по паркету, притягивая к себе ненужное внимание. Мидория медленно подходит к чужому столу, спиной чувствуя негодующие и возмущающиеся взгляды с любопытными переглядываниями союзников. Хитоши поднимает удивленный взгляд, из-за чего тонкая кожа под глазами выглядит чернющей под падающими тенями.       — Ты что-то хотел? — Шинсо чувствует себя жутко непривычно из-за неофициального обращения, ведь с первых дней в Лиге приходилось обращаться с искренним уважением, поскольку в организации всегда ощущаются барьерные рамки с людьми, которые намного дольше прожили в катакомбах.       Мидория вдобавок является прямым покровителем, который помог выбрать новую жизнь в роли злодея, показав, что Шинсо не один такой. Но под чужими тяжелыми взглядами будет неуместно обратиться на «Вы».       — Ты не завтракал… Пойдем спустимся в столовую и попьем кофе? — ответ следует сразу, из-за чего люди смотрят на них со страхом, а некоторые с пренебрежением.       Со временем, как бы парень не пытался скрыть причуду, все узнали, что говорить с ним нельзя, поэтому на Изуку смотрят как на умалишенного.       В спину уходящих парней летят колкие фразы, но долг перед Лигой затыкает обоих. Они молча спускаются по широкой лестнице, подмечая, что в академии теперь намного тише, чем раньше. Вдалеке, конечно, слышны человеческие голоса, но это только говорит о наличии жизни в стенах UA. Странно вот так сталкиваться с плодами ненавистных трудов напрямую.       — Держи, — Изуку ставит перед единомышленником белую чашку, где сверху подтаивает стружка шоколада, и протягивает необычную выпечку с маковыми зернами. — Та старушка зачем-то дала в буфете. Причем постоянно улыбалась.       — Просто Ваши черты лица говорят о многом… Если не знать истинную натуру, не видеть Вашу жестокость с поступками, не вникая в идеологию, то можно поверить в игру со всеми потрохами. Такие странные черты лица и души, что даже страшно… Не удивительно, что он проникся к Вам всей душой.       — Глупости, — Мидория морщится от упоминания о Тошинори, не открывая бумажного пакетика с сахаром и отпивая черный кофе. — Они так постоянно вели себя с тобой? — тихо спрашивает юноша, не отрывая задумчивого взгляда от кружки.       — Я привык. Все-таки из-за моей причуды каждый человек испытывает страх или отвращение ко мне.       — Глупцы, они такие глупцы. Если бы общество знало, что такое толерантность, не было бы многих проблем. Эта причуда могла сыграть великую услугу для человечества. Даже не обязательно быть героем, контроль разума помог бы обезвредить преступника или остановить сумасшедшего человека без применения сил. Все-таки жизнь — чертов рандом, никогда не делает ничего достойного для достойных. Да еще и эти сволочи подозревают тебя.       — Нам осталось немного быть здесь?       Молчание режет слух, и Изуку проникновенно смотрит в слегка испуганные глаза. Он молчит, словно потерял способность говорить, что пугает Хитоши еще сильнее. Парень сжимает белую салфетку в ладони до непрезентабельного вида, стараясь не всматриваться в измененную радужку главного. И только спустя десять самых долгих в жизни секунд юный злодей судорожно облизывает губы с привкусом горького кофе.       — Надеюсь, — одно слово заставляет обоих нахмуриться, почувствовав щемящую боль в груди. — Ты прекрасно знаешь, что задание может тянуться месяцами. Нам повезет, если мы закончим в этом году, — зашифрованные для безопасности слова звучат неуместно, вот только все равно по-страшному напрягают.       Шинсо долго пьет напиток, чтобы не чувствовать неловкое молчание, сводящее с ума, жмурясь от излишка сладкого и даже не притрагиваясь к бесплатной выпечке, предложенной старушкой по доброте душевной другому человеку. Но собеседник видит по выражению лица, что он попросту собирается с духом для начала серьезного разговора, поэтому с настороженностью вглядывается в чужие черты.       — Мидория, — судорожный вздох шумно срывается с бледнеющих губ, — я не знаю, как Вам лучше поступить… Нужно ли возвращаться в… родной дом. Возможно, виновата моя паранойя, но тревога не отпускает меня с того ужасного дня. Чувство, будто скоро произойдет нечто страшное. Возможно, я себя накрутил, но у меня есть одна догадка, о которой я не могу сказать напрямую. Но при этом я не знаю, где мы можем поговорить, чтобы они нас не услышали. Еще и чертовы общежития…       Изуку смотрит с ужасом на союзника, как тот дышит затрудненно и таращится в одну точку на столе. Он нащупывает в кармане стеклянный бутылек, незаметно от других протягивая полупустые лекарства.       — Выпей, поможет успокоиться, а вечером возьми у Шишиды снотворное, иначе станет только хуже. Это приказ, только попробуй ослушаться, — юноша поднимается после собственных слов, уходя из душного помещения, нервно закусывая губу.       Хитоши вскоре тоже покидает шумное место, будто находясь в прострации. А после ухода двоих парней молодая девушка с длинными до пят волосами подтягивается, кидая блокнот с записями в сумку, и улыбается дорогим друзьям, один из которых отвечает ей такой же лучезарно-хитрой улыбкой, словно произошло нечто хорошее.

***

      В общежитии разносится приятная мелодия на первом этаже, ненавязчиво наполняя огромный холл мелодичным звучанием, являясь успокаивающим фоном. Комендантский час начинается довольно рано, а когда на улице сереет, уже нежелательно покидать безопасные стены. Но Изуку все равно спускается по лестнице, поскольку к вечеру голова начинает гудеть только сильнее. А находясь в «своей» комнате над учебниками, становится только хуже. Конечно, он смог бы разобраться в материале, посидев в спокойной обстановке и подумав, но мозг каждую минуту прокручивал разговор с союзником, подкидывая неприятные картины с воспоминаниями и жуткие догадки, из-за чего приходилось читать одну строчку по пятнадцать раз. А после того, как сложные формулы с уравнениями стали плыть перед глазами, учебники с грохотом полетели на пол.       Не переставая прокручивать в голове услышанное от Хитоши, он застегивает черную ветровку, которая мешковато сидит на нем, совсем не подходя в плечах. Тихие шаги смешиваются с музыкой, из-за чего они замедляются, пока и вовсе не останавливаются перед выходом в холл. Облокачиваясь плечом на выпирающий угол, Изуку смотрит на старых одногруппников, удобно устроившихся вокруг большой плазмы, незаметно подслушивая беседу.       — Конечно, я об этом слышала… Труп Минору так долго искали, а когда поиски закончились… — Урарака подтягивает ноги под себя, ерзая в кресле и тяжело вздыхая. — Мне знакомый в тот день скинул фотографию, где синеющая рука будто бы с собачьими укусами зажата в челюсти пробитого черепа… Говорят, что сумасшедший, убивший его, сожрал почти всю плоть, а остатки оставил на дне озера в неком углублении. Поэтому Минору нашли последним…       — Боже, что же они за изверги! Очако, я надеюсь, ты удалила фотографии? Тебе, наверное, было так тяжело…       — Тенья, не беспокойся, уже все нормально… И я сразу удалила ужасные фотографии!       — Это хорошо, — Иида улыбается девушке, заглядывая в карие глаза, легко подкрашенные темной подводкой.       — Могла бы и мне переслать, круглолицая, — «шутит» Бакуго, даже не посмотрев на воркующих, лениво подпирая подбородок рукою.       — Да ну тебя, — дуется будущая героиня, растерянно посмотрев на яркий экран телевизора. — Ребят, вам не кажется, что это все-таки не по-геройски? Я имею ввиду то, что академия нашим родителям предлагала деньги…       — Во-первых, выражайся правильно: не предлагала, а дала. Во-вторых, поздно уже строить из себя святошу, когда наши семьи их взяли, — Кацуки сжимает челюсти сильнее, вспоминая, как Мицуки, которая сначала кричала в истерике, что сын больше не попадет ни в одну из академий, потом, скребя сердцем, соглашалась на внушительную сумму. — А те, кто все же ушел с курса: или совсем тупые, или жалкие трусы, — после услышанного собравшиеся немного молчат, понимая, что каждая присутствующая здесь душа продалась с потрохами.       — А только нашему курсу предлагали? — подавленно и неуверенно спрашивает Ашидо благодаря бушующему любопытству и желанию нарушить тяжелое молчание.       — Думаю, что да, — холодно отвечает Момо, не собираясь присаживаться к беседующим, стоя за широким диваном. — Сами подумайте, какие были бы проблемы, если бы весь выживший остаток курса ушел из академии?       — Вот именно, — тихо отзывается Шото. — Ваша продажность помогла продлить существование UA, — юноша равнодушно замечает, как злобно на него посмотрели из-за сказанных слов.       — Ох, Тодороки, ты меня напугал, — взволнованно шепчет Яойорозу, держа сжатую ладонь на уровни груди. — Время уже подошло? — получая молчаливый кивок, девушка слабо улыбается. — Тогда пошли…       — Спелись два ублюдка, — злобно выплевывает фразу Кацуки, не желая больше смотреть на уходящих людей.       — Ох, Мидория! — звонко зовет Урарака, когда замечает парня около выхода, привлекая всеобщее внимание.       Изуку сжимает с силой ручку двери до белых костяшек, не желая сейчас говорить с радостной девушкой, но медленно переводит на нее замученный взгляд, резко отпуская прохладный металл.       — Что ты хотела? — слышится обреченный вопрос.       — Я… Можно с тобой поговорить наедине? — Урарака натягивает обольстительную улыбку, всматриваясь в бледное, но обожаемое лицо.       — Скоро начнется комендантский час, и я не успею на пробежку, если задержусь с тобой.       — Это не займет много времени! Честно, я постараюсь сказать все быстро.       — Тогда говори здесь, я слушаю, — с иронией выгибает бровь юноша, давно поняв, какие к нему испытывают чувства.       — Секунду, я возьму с вешалки пальто! — она быстро поднимается из кресла, пока не слышит хриплые смешки блондина, после встречаясь с сатирическим взглядом.       — Успокойся уже, шлюха… Или ты бегаешь за тем отбросом из-за «любви», а за Иидой, потому что тот богат? Интересно получается…       — Да как ты смеешь… Я просто хочу поговорить с Мидорией! Если ты не знал, люди обычно разговаривают друг с другом, когда появляются некие вопросы… А ты… Ты… Только и умеешь, что хамить! Называешь всех животными, отбросами или ничтожествами, когда сам не можешь выражать эмоции, словно скот, неспособный любить!       Изуку давит в себе внезапный смешок, увидев шокированное лицо блондина, что поражает до глубины души. Он слегка склоняет голову на бок, наблюдая за всеми стадиями принятия: Кацуки хлопает глазами, после сжимая губы в одну тонкую линию, и хмурит брови. Взрывной юноша резко ударяет по покрытому лаком подлокотнику, из-за чего люди вокруг чуть ли не подпрыгивают, а Мидория в последний момент встревает в разговор, обращаясь уверенным тоном, с которым обычно разговаривает с подчиненными.       — Урарака, если ты хотела поговорить о чувствах, то лучше будь с Иидой. Его богатая семья в тысячи раз лучше моей. Как и он для тебя в тысячи раз лучше меня, — последние слова звучат в сопровождение захлопывающей двери, утонув в быстрых шагах по мокрому асфальту и лужам.       Изуку стремительно уходит от общежития, чуть ли не срываясь на бег, пока не чувствует, как его грубо дергают назад. В левое запястье впиваются мертвой хваткой, разворачивая к себе одним сильным рывком. Инстинктивный страх разливается по венам в одно мгновение, заставляя выхватить нож, но замереть в паре сантиметров от чужого виска. Кацуки злится сильнее, вот только не отпускает костлявое запястье до последнего, смотря прямо в глаза и вновь находя очередную странность. Ведь он помнит, что видел окровавленные бинты на веснушчатом лице, которые безобразно свисали с глазницы.       А глаз и вправду выглядит довольно отталкивающим: белок посерел, в уголке собрались лопнувшие капилляры, а ближе к зрачку стелются темно-бежевые разводы. Сама радужка и отталкивает взгляд, и в тоже время притягивает с непонятным любопытством. Она, словно старая штукатурка, показывает под собой старый слой: ярко-изумрудный в некоторых местах надламывается, представляя темно-синий, пытающийся смешаться. И тут заметен легкий резонанс, поскольку цвет второй радужки с годами потемнел, приобретя возрастную насыщенность, когда другая радужка привлекает яркостью, как в детстве.       Изуку все-таки прячет нож обратно, со злостью закинув в карман и надеясь, что никто из героев не увидел его с оружием. Но он смотрит с вызовом в вишневые глаза, ощущая непонятные бурлящие эмоции по отношению к бывшему другу. Неприятные чувства поджигают внутренний огонь, из-за чего возникает мысль вновь достать нож и использовать по назначению. Но Бакуго разворачивается, не отпуская запястья с выпирающей костью, быстро завернув за пустующее здание, которое редко используют как склад для ненужных вещей, окруженное более густыми деревьями. Мидория резко ощущает, как горячие пальцы исчезли с запястья, отчего кожа болезненно ноет, начиная наливаться яркими синяками.       — Что за цирк ты устроил? — темноволосый юноша злобно смотрит исподлобья, потирая сдавленное запястье.       — Это я хотел спросить! — Кацуки с хлопком впечатывает ладонь в стену из старых досок на уровне чужих глаз. — Чертов задрот… Я устал терпеть все это дерьмо, говори, что случилось.       — Ну, мы сейчас на территории академии, живем в общежитиях. Скоро комендантский час. Недавно наших друзей убили. Нужно готовиться к экзамену, а мы ведем бессмысленный разговор.       Монотонный голос капает на нервы Бакуго, заставляя хрипло выдохнуть.       — Ты реально тупой? Совсем не соображаешь?! Я не слепой, чтобы не видеть всего творящегося вокруг дерьма! Сначала ты сваливаешь на столько лет, оставив мамашу балластом на мою семью, потом наблюдаешь за мной на Дне Героев, как чертов маньяк, затем я вижу твою разъебанную в край шею, будто тебя пытались убить, а ты, как последняя тварь, ломаешь мне челюсть. Весь пиздец заканчивается тем, что беспричудный мусор попадает на самый престижный геройский курс! Ты! Деку — герой?! Да не смеши! У тебя же причуды даже… Сука… Ты врал мне все эти годы, да?! Притворялся беспричудным, когда обладал силой, как у Всемогущего! Нахуя?!       — И зачем мне врать насчет причуды? — Изуку чудом спрашивает спокойно, и благодаря интонации голос приобретает холодное равнодушие, хоть внутреннее состояние совсем не соответствует надетой маске. Столкнуться лицом к лицу с прошлым, вновь выслушивать крики и маты многого стоит.       — Мне откуда знать?! Что с тобой стало?! Где прежний Деку?! Говори!       — Сдох, — сразу же выдает злодей, не раздумывая над ответом ни секунды, из-за чего Кацуки, опешив, смотрит на бывшего друга, слегка отстранившись.       — Что ты несешь, ублюдок…       — А разве не помнишь? Вспомни, как Каччан говорил Изуку, чтобы тот спрыгнул с крыши! Думаешь, что Изуку не хватило духу? Спрыгнуть… сделать один шаг, к примеру, с крутого склона скалы на острые камни… а потом лежать с проломленной грудиной на сломанном позвоночнике и разорванными органами, пока все вокруг заливает кровью. Может, Изуку подумал, что несколько этажей средней школы не так высоко? Может, именно Каччан убил Изуку? Кто теперь знает…       — С катушек слетел?! — Кацуки не узнает свой голос, который звучит слишком истерично и ненормально, особенно для него самого. — Ты… сейчас стоишь передо мною! Живой!       — Уверен? Ведь сам спрашивал про «прежнего Деку». А другого Деку, кроме «бесполезного героя», я не знаю. Его нет ни в Японии, ни в любой другой стране. Его просто нет. Смирись уже, как заставляешь поступать других, и уйди из моей жизни, — Мидория спокойно отходит в сторону, пока бывший друг детства смотрит на него с непонимающим взором.       — Нет… Стой… Стой, чертов Деку, — Бакуго сипло шепчет, ощущая себя безумцем, погрязшем в собственном сумасшествии.       Словно парень с большими ярко-изумрудными глазами никогда не жил, а он сам сконструировал в голове забитый образ «друга», и стоит сейчас в одной футболке под еще моросящим дождем в абсолютном одиночестве… потому что Деку мог не существовать? Или жил обычной жизнью, пока не свел счеты с существованием из-за «обожаемого» одноклассника, все же спрыгнув в отвратительный день с ненавистной крыши? А увидев размозженный череп на каменной дорожке школы, в голове нещадно переклинило… Может, сейчас он слышит слова больного разума?       Нет, нет, нет, нет… Так ведь не должно было произойти, верно? Изуку бы никогда не решился на самоубийство, он в этом точно уверен! У зеленоволосого бы духу не хватило сделать шаг над пропастью… Деку же слабый и нерешительный. Он бы не поднял руку в пылу злости на него, если бы знал, что тот не выдержит.       — Опять сбегаешь?! Вновь поступаешь, как последний трус! В точности как тем днем, когда оставил больную мать на нашу семью, — уголок губ нервно дергается, когда Кацуки видит, что Изуку все же замирает. — Инко постоянно повторяла твое имя, пока ты шлялся не пойми где… Ты не только бросил мать, но и разрушил мою семью! Мицуки страдала из-за тебя годами! И если бы ты находился рядом, то Инко бы не сдохла… Ты убил мать своим предательством, променяв на новую жизнь, когда должен был быть всегда с ней рядом! Да как тебе спится по ночам с грузом чужой смерти?!       — Ты ничего не знаешь об этой ситуации! Ничего! — Изуку резко разворачивается, сжимая дрожащие челюсти между собой и ощущая дикое жжение глаз от подступающих слез.       — Я жил там, в отличие от тебя! И старуха сказала, что Инко умерла потому, что сломала спину во время приступа. Мицуки слабая, но ты мог бы вколоть матери успокоительное и спасти! Но тебя не было рядом!       — Думаешь, это так просто? Приступ начался — просто вколи успокоительное… Ее нервная система разрушалась годами! Органы отказывали из-за постоянных болезней! Это не ты видел, как она увядала каждый день, поэтому не смей меня судить!       — Это не оправдание! Что тебе в тот момент было важнее, что ты уехал? Куда ты блин свалил на столько лет?!       — Да не мог я больше терпеть! Не мог! — Изуку упирается спиной в скрипящие доски, вжимаясь запястьями в собственные виски и с силой сжимая темные пряди. — Каждый чертов день видеть опустошенные глаза или страх с болью во время приступов, просыпаться среди ночи от адских воплей, постоянно видеть во снах, как ее насилуют, режут и избивают… протыкать вены шприцем, когда там уже огромные синяки, засыпать рядом с кроватью на холодном полу, потому что она начинает кричать, если отпустить ладонь… слышать от врачей, что мать не проживет до моего совершеннолетия, и быть готовым жить в детском доме… наблюдать, как красота увядает с каждым днем… седые волосы, сухая кожа, блеклые глаза, как у мертвеца, выпирающие до безобразия кости и крики, крики, крики. Видеть мелькающих по телевизору ублюдков, что сделали подобное с ней, а потом… она тебя не узнает… Зовешь маму, пытаешься успокоить, приобнять, а тебе полосуют лицо ногтями, потому что путают с чужаком… И знаешь что? Сидя постоянно в четырех стенах персонального Ада в чертовом одиночестве, пока сверстники живут полноценной жизнью, я мог уйти только в школу! Туда, где постоянно находился ты, наблюдавший, как надо мною издеваются! Было забавно? Ты всегда внимательно наблюдал за всем, что со мною делают! Было забавно к ним присоединиться?!       — Не строй из себя жертву… — сквозь горький ком в глотке выдавливает из себя Кацуки, сделав шаг назад на подгибающихся коленях.       — Жертву… — задумчиво тянет злодей, оседая от душевной боли и слишком ярких воспоминаний, ударяющих под дых. — Я просто хотел жить, а не существовать… Хотел обычное детство, где будет улыбающаяся мать с заботливым отцом, — Изуку облизывает обсохшие губы, которые коркой стягивают кожу, мешая говорить, и тихо всхлипывает. — Я понимаю, что у тебя тоже не было нормального детства с любящими родителями, но я не заслужил такой ненависти к себе…       — У нас были бы нормальные жизни, ублюдок. Если бы… Если бы ты тогда не помешал мне, не опозорил меня в нашей компании, то было бы все хорошо! Ты строил из себя правильного, из-за чего рассорились наши семьи. Было трудно постоять в стороне?! Зачем устраивать сраный цирк, заступаясь за уродского мальчишку, которого ты даже не знал! Я не виноват, что ты тогда огреб. Нужно было стоять в стороне… И не лгать. Даже если это правда, и Инко изнасиловали герои, зачем об этом трепаться?! Так сложно пошевелить мозгами, чтобы понять — тебя уничтожат за подобные слова в сторону героев в нашем обществе! И после сделанного нами ты не смог промолчать?       — Молчать о тех, кто фактически убил мою мать? Ты с ума сошел?! — Изуку поднимается на ослабшие ноги, держась за стену, и не отрывает взгляд от чужих глаз, из-за чего парень напротив тушуется, сильнее хмурясь. — На моих глазах ей пробили голову, разрезали грудь и изнасиловали, а их причуды отравляли организм до самых костей ради удовольствия! Ради забавы ей сломали жизнь! Они, блядь, смеялись! И ты считаешь, что мне следовало согласиться со взрослыми, которые хотели замять дело и снова соврать на весь мир? Да лучше сдохнуть! Представь, сколько еще пострадало людей только из-за одного чувства, которое герои регулярно испытывают: ощущение безнаказанности… Я жалею только об одном, что они мало страдали перед смертью!       — Неужели… Деку, Деку, черт, скажи, что я подумал о другом…       Мидория пытается не дышать лишний раз, ощущая под ладонями сырое дерево, и принимает собственную ничтожность, что повелся на провокацию ненавистного человека. Вновь поставив многие жизни под удар. Но видя перед собой кровавые глаза, трудно выбраться из пучины прошлого. Хочется показать, что он изменился, чтобы «Деку» использовалось только как ненужный псевдоним для геройской карьеры, который никогда не используется. А также в душе расцветает желание высказать все до мельчайших подробностей, накопившееся за множество лет и сдерживающееся внутри очень долго.       Настолько долго, что часть мыслей занимает присутствие ножа, лежавшего в кармане ветровки. Его можно почувствовать, поскольку холодное изделие упирается в тазобедренную кость из-за тонкости подкладки в одежде. Кацуки не успеет среагировать… Учащенное дыхание создает облако пара рядом с губами, и Изуку все же сдается, представив разрезанное горло. Ему же не в первой.       Кровь трудно оттирать, лучше свернуть шею.       Юноша готов скулить от безысходности ситуации, ведь нельзя так подставлять союзников, находившихся в чертовой академии. Им тоже тяжело, и каждый слушается его приказов, находясь в положении зависимости от поступков единомышленников. И все же он верит, что отголоски человечности остались в душе. Но Бакуго давно догадывался, находясь слишком близко к правде, а сейчас, возможно, до него дошла истина.       — Смотря, к какому именно ты пришел выводу, Каччан, — тихо произносит юный злодей, нарушая зрительный контакт.       — Неужели ты так низко пал… Черт, как же мерзко. Деку… Ну зачем… — тихий тон удивляет до глубины души, из-за чего Изуку смотрит с недоверием.       — А ты вспомни нашу последнюю встречу перед моим исчезновением, — с горькой обидой шепчет Мидория, закусывая нижнюю губу до крупных бусин крови. — Возможно, ты и смог забыть прошлое, но я не могу… Может, если бы вы не убивали меня морально каждый раз, наверное, я бы выдержал. Но… — руки зарываются в мокрые пряди, и взгляд, в котором отражается вся боль, направляется в пустоту, но дрожащий голос все равно продолжает нашептывать слова, — как можно выбросить из головы половину прожитой жизни при том, что вторая пропитана совершенно иной болью? Можно оставить месяц ужасной жизни в стороне, можно год… или два… Но как забыть всю жизнь? Что делать, если на все старые травмы наслаиваются новые? Мне пришлось испытать то, что тебе не приснится даже в самом страшном кошмаре, но почему воспоминания с тобой причиняют настолько сильную боль? Почему… почему я сейчас вижу перед глазами все издевательства со средней школы? Так страшно… Я хочу избавиться от них, не видеть, как на коже остаются ожоги после твоей причуды, или волосы отвратительно пахнут гарью, а кожа наливается страшными гематомами. Хочу забыть, как меня сталкивали с лестницы, чтобы посмеяться, плевали в лицо, вываливали мусор в портфель, как обливали зимой ледяной водой, прятали мои вещи, публично унижали, макали головой в унитаз, тыкали циркулем в спину, как заставляли на видео есть заплесневевший рис, били головой об исписанную парту. Хочу забыть, как меня пинают по ребрам, как говорят, что такому ничтожеству лучше сдохнуть. Но ваши слова засели в голове с корнями…       Кацуки долго молчит, потому что не знает слов, которые смогут сюда подойти. В сознании тонкое стекло начинает трескаться, возможно, открывая личину нового мира или разрушая нынешнее навсегда. Он смотрит на белое лицо бывшего друга, по скулам которого стекают капли дождя, вскоре смешиваясь с кровавыми разводами. Только сейчас, присмотревшись к лицу, замечает старый шрам от довольно глубокого ранения на правой щеке, испорченную кожу вокруг глазницы, словно от кислоты, но выглядевшую издалека нормально; выраженные скулы с россыпью мелких шрамов на шее, уходящие под одежду, и слезы, но их наличие можно определить только по покрасневшим глазам и вздрагивающим плечам.       Ладонь непроизвольно тянется к бывшему другу, но останавливается уже через мгновение. Бакуго сжимает до хруста кулак, сдерживая отвратительный порыв глубоко в сердце, как и в прошлом. Слова, а точнее мольба о прощении, остро застревают в глотке, хоть взрывной юноша и понимает, что довел человека до края и нужно произнести нужные слова. Но внутренний демон не позволяет раскрыться подобным образом, позволяя произнести только одну фразу сиплым голосом:       — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь…