Рисунок кровью

«Не думаешь, что ощущение бессмысленного существования перечеркивает все хорошее? Даже достигнутых высот.»

«Как тебе удается большую часть времени быть одному?»

«Ты чувствуешь, что внутри что-то не так? Мол… это ведь невозможно романтизировать… Разве гниль прекрасна?»

«Оглядываясь на прошедшие тринадцать лет, испытываешь облегчение, потому что некоторые эпизоды утонули во мгле? Как чернильные пятна на белом листке — идеальной памяти.»

«Ой, тебе не понравились годы в одиночестве и боли? Наполняя рубцовые легкие ледяным воздухом, не в силах кричать и звать на помощь, очень удобно сходить с ума, если ты не знал.»

«А тебе удалось услышать их голоса? Или хотя бы увидеть холодной ночью?»

«Ох, ты прекрасно знаешь о ком я. Ведь подсознательно желаешь получить прощение, хотя бы пару слов, которые успокоят душу.»

«Но они молчат. Понимаешь, ты чувствуешь оттенок каждой причуды, особенно Один За Всех и души погибших героев, но все равно утопаешь в пустоте, дергаясь и сжимая на груди подаренную футболку.»

«Они молчат. Звенящая тишина, и всего лишь два сна, чередующихся между собой.»

«Дай угадаю, это привычный кошмар и поглощающая чернота Одного За Всех?»

«Да. Темные просторы едкой дымки, оглядываясь в которой, ничего не видишь.»

«Потому что их нет. По крайней мере, для тебя. Но я знаю, чего ты желаешь всем сердцем.»

      Ноги вязнут в холодном сыром песке при беге. Прохладный ветер окутывает вспотевшее тело, словно обжигая и кусая. По дыхательным путям вечерний воздух стекает с болью, распирая слабые легкие, а потемневшие волосы то прилипают к влажной коже, то срываются, поддаваясь потоку ветра.       Стопы оставляют размытые следы, омываемые водой бушующего моря. Рядом остаются отпечатки потертой обуви замедляющегося мужчины, который рвано дышит, наблюдая за уставшим лидером, ложащимся на сырой берег.       Изуку откидывается на холодный песок, где сбоку валяется сложенная одежда с алыми кроссовками, и вытягивает правую руку, скованную протезом, в сторону, положив левую ладонь на вздымающийся живот. Затрудненное дыхание часто срывается с обветренных губ, и омывающая берег вода касается почерневших ногтей с босыми ногами, покрытых рубцовыми шрамами, а сильнейший «злодей» нового века внимательно смотрит исподлобья за другом детства, чьи движения смазаны, будто поспешно нанесены на холст старой кистью. Шумный выдох ошпаривает неестественную тишину, и Кацуки с усталостью упирается сухими ладонями в колени. Ноги чуть ли не гудят после многочисленных километров, оставленных за спиной, но со временем он выравнивает сбившееся под конец кросса дыхание, поднимая бордовый взгляд.       — Как же беспечно, — тихо начинает Бакуго после возмущенного вздоха. — Твое отношение к самому себе начинает раздражать, — новый глоток кислорода царапает красноватое горло. — Ты не собирался выкладываться на полную после утренней тренировки и принятия новых причуд, если не помнишь. А с проблемными легкими не лежат на сыром песке… Снова вынудишь Курогири взять на себя руководство Лигой, если сляжешь из-за болезни.       Вишневые глаза очерчивают фигуру, которая внушает противоречивые ощущения некой неестественностью, останавливаются на подрагивающих губах, покрытых паутиной шрамов, переходящих на лицо, и замирают на слегка воспаленных глазах, направленных в серое небо. Уже на интуитивном уровне ощущается фатальная усталость со сбоем в чужом организме, свидетельствующий о принятии новых причуд, забранных у людей, чьи тела смогли приспособиться под «очистку мира». Поврежденные капилляры приковывают внимание к алым уголкам глаз, а громкие слова заставляют выдохнуть с откровенным недовольством. Изуку приподнимает левую ладонь, сводя задумчивый взгляд со свинцовых облаков, перекрывающих золотые проблески над морем, и наблюдает долгое мгновение за черными шрамами на уцелевшей руке. До боли знакомые увечья придают конечности откровенную деформацию, темной пленкой, закрывающей частичное отсутствие плоти, даруют неприятную для глаз искривленность. Под внушительной бороздой виден самый первый порез от кинжала Учителя, и бронзовый взор сосредотачивается на человеке, находящемся рядом по сей день.       — Невыносимо жарко, — хриплым шепотом произносит Мидория, опуская приподнятую ладонь на грудину, чуть надавливая и отвечая на колкие слова. — Будто раскаленные пластины поместили под кожу. Так горячо… аж пальцы сводит.       — Изуку, легкие не могут гореть, — недовольно бурчит светловолосый мужчина, оседая рядом и невольно сутулясь. — Какого черта у тебя постоянные проблемы с ними?       Мидория поворачивает голову немного в бок, из-за чего влажная кожа собирает прохладные песчинки, опоясывающие шрамы на скулах. В памяти неприятно оседает юность, включающая серьезную болезнь и день, поставивший точку в надеждах — когда грудину пробили острые скалы после попытки суицида. Пальцы без перчаток надавливают чуть сильнее на ощутимые увечья под тонкой тканью и ощущают всю безобразную неровность, мешающую легким функционировать в должной мере.       Темные пряди соскальзывают на глаза, уже отросшие, но довольно сухие после рокового дня, и лидер смотрит с хитрой пронзительностью в душу собеседника, желая промолчать на заданный вопрос. Потому что эмоции до сих пор стягивает пелена предосторожности и страха, оседающего на органах слоем «пыли».       — Кто же знает, — в горле немного горчит, а перед глазами собственное обезображенное тело на окровавленных глыбах с переломанными костями, протыкающими легкие, органы, кожу. — И не стоит жаловаться на большую нагрузку. Без должной подготовки нельзя выходить на миссии.       — Тогда логичнее молодых гонять, — бурчит Кацуки, вновь накрывая ноющее колено ладонью. — Да и ты часто выходишь с придурком Хитоши на важные задания. До сих пор доверяешь ему больше?       Изуку ведет взглядом по фигуре собеседника, размышляя над сказанным несколько секунд, и вновь смотрит на золотисто-алые линии над морем, вдыхая холодный воздух.       — Знаешь, иногда опасно доверять даже самому себе. Хитоши удалось сохранить причуду с моей помощью, и держать его рядом я могу без подозрений. Он верный, — чуть тянет лидер влиятельной организации под усилившийся ветер. — Если говорить грубо, то он повязан со мной и зависит от организации. Подобных людей впускать в свой круг куда безопаснее, чем строптивых личностей, — вспоминается сухая, но до жути искренняя, добрая улыбка Тошинори, из-за чего сложно даже вдохнуть полной грудью. — Предатели могут находиться под самой невинной маской… стать частью жизни… Всемогущий же тоже доверял мне всем сердцем, души не чаял. Вряд ли у него закрадывалась мысль, что человек перед ним двуличная мразь.       — Подожди, — недовольно произносит Бакуго, по старой привычке хмуря брови, повернувшись всем корпусом. — Я помню историю Символа Мира… Но это другое… Ты мне не доверяешь? Считаешь, что за столько лет во мне не было ничего, кроме желания вернуть причуду?       — Люди были зависимы от сверхспособностей на протяжении веков, и многие до сих пор ищут способы вернуть прошлое или найти причину исчезновения. Я не поверю, что на все сто процентов ты ступил в катакомбы с полнейшей искренностью. Возможно, твое сердце жаждало прежней силы… Ведь человек не может измениться окончательно.       Кацуки откидывается на холодный песок, с шоком и возмущением выдыхая, полминуты смотря на сгущающуюся серость небосвода. Он начинает неуверенно, из-за чего слушатель замечает подрагивающий тембр, говоря тихо и, на удивление, размеренно.       — Из-за того дня я до сих пор не могу сказать, что причуды прекрасны. Взрывы выбивали кости, рвали мышцы, дробили конечности… Твоя кожа слезла до мяса… Это зрелище не только заставило многое переосмыслить, но и понять, что причуды по-настоящему опасны, а их мощь чересчур велика для людей, — Бакуго принимает сидячее положение, поскольку от холода начинает сводить мышцы, и упирается локтями в колени, сутулясь от сильного напряжения. — Но в первые годы мне было сложно, признаю. Ведь причуда для человека скорее привычка. С пяти лет расти вместе с ней, постоянно совершенствуясь, а после потерять по щелчку пальцев самое важное — настоящий ужас. И в первое время сносит крышу, нехватка основы придает безумную импульсивность и злость. Голова постоянно болит, невозможно отделаться от чувства, что безвозвратно слабеешь. Но временем стираются все минусы. Свыкаешься, покидаешь безумную гонку сильнейших причуд, перестаешь насиловать собственное тело… жить становится легче.       — Ты и вправду считаешь, что Лига ведет мир в правильном направлении?       — Скорее всего, — вымотанный мужчина запускает ладонь в сухие непослушные волосы с колючими кончиками и небрежно треплет. — Ты как чертов реформатор, которых не сразу понимают. Результат же виден не сразу. Ну а с недовольством людей встречаться приходилось многим. И, черт, я никогда не думал, что за организацией может существовать настолько много полезных и шокирующих направлений… — Кацуки неожиданно начинает рассматривать янтарные узоры в глазах лидера, говоря чуть громче и почти не дыша. — Столько лет прошло, а Лига не перестает меня удивлять. Пропитать питьевую воду, еду, вакцины веществом, уничтожающим причуды… а на планете восемь миллиардов людей, и не на всех влияет разработанный аппарат… договориться с оставшимися людьми, обладающими причудами, или лишить сил насильно, если те не согласны на последнее условие… изменить человеческие устои и даже вмешаться, черт его дери, в политику! Жаль, конечно, что отравленные земли Япония окончательно потеряла, но в мире теперь отчетливо ощущается, как застой сдвинулся с места. Пропал фактор, на котором были все помешаны, и люди наконец-то взглянули по сторонам. Но…       — Но все падет, если люди не сплотятся и не начнут действовать, продолжая перекладывать обязанности на других и не желая менять собственные жизни, — Изуку с трудом поднимается с холодного песка, когда брызги волн, бьющихся о берег, становятся сильнее, опаляя кожу. — Все-таки измениться человек может лишь сам, Лига не в силах налаживать судьбу каждого.       — Организация и не должна, — дополняет Бакуго, поднимая легкую куртку и наблюдая, как собеседник натягивает старые кроссовки на босые замершие стопы, а янтарный кулон, внутри которого никогда не погибнет цветок, свисает с шеи. — Ты уже дал им шанс все изменить.       — В бессмертие все же есть один плюс: я смогу узнать, сможет ли человечество приспособиться, и как сложится их дальнейшая судьба.       Мидория натягивает поношенную ветровку с искусственным мехом на капюшоне, глубоко задумываясь, привычно ищет в кармане перчатки, сжимая черную ткань, и вновь скрывает уродство от всеобщего внимания, чуть склонив голову.       — Знаешь, тебе не обязательно постоянно прятать их. Если комфортно, то ходи в открытой одежде. Ни я, ни кто-либо другой не посмеют сказать в твой адрес нечто грубое.       Лидер скользит взглядом по кровавым глазам, смотрящим с неким волнением и не погибающим интересом, закусывает белесый шрам на губе и ступает по сырому песку. Золотистые проблески с алыми разводами окончательно скрываются в темноте небосвода, а ветер вновь подхватывает темные пряди, обнажая шею.       Изуку и сегодня слышит шаги рядом, прислушиваясь к сердцебиению союзника, что немного успокаивает. Дыхание Кацуки под призмой причуд более громкое и хриплое, из-за чего шум разбивающихся волн тухнет на фоне. А произнесенная перед смертью фраза, сорвавшаяся с обрубков губ тринадцать лет назад, постепенно приобретает новый оттенок, заставляющий взглянуть на отцовское бессмертие и окружающих людей иначе.

***

«Никто не даст нам избавленья — ни бог, ни царь и ни герой.»

      Ярко-алые лепестки хиганбаны чуть колышутся под ропот ветра, обрамляют могилу ядовитыми листьями и подчеркивают кровавыми бутонами вырезанные на камне иероглифы: «Инко Мидория».