Рисунок кровью

      На экране ноутбука идет видеозапись «Рокового дня», произошедшего в Японии, что до сих пор будоражит разумы людей по всему миру, пугает, обрушает экономику, спокойствие населения, отравляя значительную часть земель и лишая многих высокопоставленных людей насиженных мест. Владелица психиатрической больницы внимательно рассматривает истощенный силуэт Символа Мира и хмурится, ощущая даже через экран поглощающую ауру, сдавливающую горло. Шинджу неожиданно закрывает дорогую модель ноутбука, вновь не находя в себе сил досмотреть, поднимая со стола письменную ручку и открывая личное дело Шигараки Томуры, который в течение месяца носит имя с фамилией, полученные при рождении, дабы избежать проблем с обществом и возвращения нежелательных воспоминаний. Ямада открывает страницу, где перечислены люди, имеющие право посещать пациента, и быстро натыкается взглядом на вторую строку.       Темные чернила зачеркивают фамилию погибшего Символа Мира.       — Значит, больше нет шансов на твою безумную надежду, Изуку, — шепотом произносит себе под нос пожилая дама, вспомнив день, когда юноша пришел к ней в кабинет, поднимая сложную и рискованную тему.       Глухой стук в дверь заставляет поднять заинтересованный, привычно изучающий взгляд, в котором прослеживается некая теплота, когда в кабинет входит близкий человек. Плечи пришедшей покрывают практически черные волосы без оттенка седины. Женщина останавливается взглядом на поднимающейся подруге, а после ступает на невысоких каблуках навстречу.       Шинджу мягко улыбается, раскрывая руки для объятий с тихими словами:       — Боже, Хидэко, как давно не виделись, — она вдыхает яркий хвойных запах, окутывающий гостью, прикрыв на секунду глаза. — Почему не предупредила о визите? Мы бы встретили тебя в аэропорту.       — Как узнала, что твоя дочь вернулась, решила первым же рейсом приехать и сделать для вас сюрприз! Ведь столько лет прошло… не гоже, дорогая.       — Хорошо, присаживайся, — Шинджу поправляет на плечах темно-красную шаль, создающую контраст за счет белых волос, убранных в высокую прическу, и вновь занимает рабочее место. — Извини, что сразу с важного, но ты же помнишь о нашем предпоследнем разговоре?       — Конечно, я не настолько стара, — женщина по-доброму улыбается на грани смеха, окольцовывая ладонями колено. — Рассказывай, как обстоят дела с Рей.       Шинджу глубоко вдыхает, натягивая приторную лукавую улыбку.       — Ебучие суки идут на попятную даже после смерти Старателя, — пожилая дама невольно замораживает края дубового стола, шумно выдыхая. — Но я все равно рада, что этого ублюдка наконец-то нашли дохлым.       — Это точно. Хоть он и заслуживал куда более серьезной расправы. Но меня повеселило, что твой внучек пришел на похороны с крашенными волосами! Сразу видно вашу кровь, — со смехом проговаривает Хидэко. — У нас в Италии этому особое внимание уделили из-за репутации Старателя, уж больно его не любят.       — У нас тоже. Но в японских новостях вину сбрасывают на Рей… Мол, мать настроила сына против «великого героя», поэтому мальчишка специально спровоцировал отца на камеру! Уебки вонючие.       — Наверное, агентство Старателя постаралось… К слову, как обстоят дела в суде? Мой сын сделал все возможное?       — Твоими молитвами, дорогая! Люди уже работают, собирают все соответствующие документы и доказательства, — пожилая дама лучезарно улыбается, откидываясь на кожаное кресло с легким скрипом. — Мы уже признали Рей дееспособной и вернули ей родительские права. Так что дело остается за малым.       — Но твоей дочери придется пройти кучу диагностик. Вряд ли ее состояние в норме после всего этого, так что позаботься о подделке всех справок заранее, — Хидэко листает личное дело Рей Тодороки, невольно хмурясь от огромного количества ненужных препаратов, прописанных «знающими врачами». — Что насчет опеки?       Ямада невольно оглядывает рабочее место, взглянув на свинцовое небо за окном через настольное зеркальце, и тихо отвечает с каплей нервозности:       — Я уже оформила все документы для Фуюми и Шото. Но не думаю, что они будут рады. Они даже не знают о моем существовании.       — Перестань, — серьезно требует гостья, вернув прочитанные бумаги на стол. — Знаешь, ты будто не осознаешь всего счастья, которое обрушилось на тебя. Тебе чудом удалось увидеть Фунджи живой. Она столько лет несла в сердце обиду на мать, пыталась разгрести все это говно в одиночку, потому что ты не могла ее простить и банально поддержать. Только задумайся, какое чудо произошло. Она здесь. Она жива. И я бы на твоем месте сделала бы все возможное. Валялась бы в ногах, но добилась бы прощения. Тоже самое с внуками, — женщина укоризнительно смотрит в глаза собеседницы, подпирая узкий подбородок ладонью. — Задумайся. Они все живы. Что практически невозможно с учетом того, что творилось в Японии и во что они были все втянуты! Представь, через что они прошли… Почему же ты не рядом с ними?

***

      — Курогири… — тихим, почти неслышным шепотом срывается в поглощающей тишине, — не смей никого задерживать или убивать. Пусть лучше наша численность с влиянием снизятся, но мы сможем идти дальше по заданному пути. Члены организации должны разделять взгляд главы.       Туман зыбкой дымкой наполняет холодное помещение северного крыла катакомб, не переходя в состояние физического тела, и лишь ядовито-желтый взгляд мерцает будто бы в разных местах.       — Я ведь понимаю, что смириться с утратой причуды и образа жизни не всем дано.       — Влияние в других странах ослабнет, — парирует подчиненный.       — Нет, — тихо произносит юноша, не открывая глаз и лишь в холодной дымке расслабляясь, позабыв о привычной боли. — Собрание чинов… Можно будет установить с ними временный союз, чтобы достигнуть желаемого. Рода Яойорозу мало.       — Они уважают Вас не меньше погибшего Шигараки, но… — тень в сгущающемся тумане обретает человеческий силуэт, и зыбкие ладони ложатся на металлический протез, заменяющий правую руку, — прошло много времени, а на полное восстановление Вам понадобится еще столько же.       Изуку медленно открывает глаза, отказываясь от реальности, расчерченной серой сеткой, которая показывает под закрытыми веками происходящее вокруг. Он движет левой рукой, до сих пор ощущая с омерзительной отчетливостью стальные детали, вращенные в поврежденные кости, чувствуя у горла разгоряченные иглы и каждую секунду прислушиваясь к стекающему по капельнице лекарству, пропитывающему слабый организм.       — Можно обсудить с доком возможность временного слияния двух причуд. Регенерация отцовского бессмертия имеет лучшие характеристики.       — Замечательная идея, Глава. Ваш организм еще молод и частично восстановлен, потому удача будет на Вашей стороне.       Курогири прислушивается к учащенному дыханию, стараясь незаметно окутать разгоряченный организм ледяной дымкой, чтобы помочь забыться.       — Лучше найди способ понизить температуру помещения.       — Увы, это невозможно. Если только не занять отсек Вашего отца, — Туман ощущает тяжелый взгляд, замолкая и поспешно сгущая темно-фиолетовую дымку, выделяющую довольно низкую температуру, понимая, что нужно сменить тему. — Глава, что прикажете делать с желающими вступить в организацию? Все же есть люди, разделяющие Ваш взгляд. И их немало.       — Пока я прикован к кровати, ни одна живая душа не шагнет за барьер Лиги.       В молчании Курогири соглашается с озвученным решением, прислушавшись к глухим шагам из запрещенного для подчиненных туннеля.       — Можешь идти, — отвечает на немой вопрос Изуку, признавая знакомую манеру ходьбы. — Он долго решался на данный поступок.       Темно-фиолетовый туман медленно исчезает, и когда в прохладное помещение заходит юноша с бело-черными волосами, дымка предупреждающе «обжигает» шрам на лице. Настороженный взгляд напарывается на бронзовый взор, выделяющийся в благородном полумраке, из-за чего Шото шумно выдыхает, а густое облако пара срывается с губ. Лишенный материнских и отцовских способностей организм, ставший чересчур чувствительным к перепаду температур, покрывается неприятными мурашками. Пришедший юноша, несмотря на едкий холод, проходит уверенным шагом к лидеру влиятельной организации, сжимая зубы, лишь бы не дрожать ни от низкой температуры, ни от чувства разъедающей ненависти.       Мидория прикрывает глаза, прислушиваясь к мельчайшим изменениям не только в северном отсеке, но и в организме бывшего союзника. Чужое сердцебиение начинает звучать в голове набатом, перекрывая звук капающих капель лекарства и одаривая головной болью.       — Зачем нужно было разыгрывать это представление? — спустя долгую минуту с горьким грузом на душе произносит Тодороки, стискивая кулаки из-за подступающей ярости и обиды. — Твои слова… они и вправду многое для меня значили. Я посмотрел на мир иначе, принял твою поддержку и начал жить. Но ради чего?       Юношеские плечи подрагивают, а кожа приобретает легкий оттенок красного из-за здешнего холода, который прерывает мысли, придавая им сумбурности и мешая равномерно дышать.       — Ради выгоды, чужих амбиций, вранья… Ты ступил за порог моего дома, чтобы заснять всю эту гадость… А когда спрашивал меня, можно ли раскрыть правду Старателя, ты издевался? Имея на руках компромат и собираясь его опубликовать, ты издевался?! Я ведь просил не делать этого… даже не ради себя… Эти месяца в Японии превратились в Ад для нас! Все слезы, пролитые Фуюми, на твоей совести, Изуку.       Глава Лиги лишь молчит, изредка набирая кислород и давая выговориться, попутно прислушиваясь к сбитому, прерывистому дыханию «одногруппника», разошедшегося в горько красноречивом монологе.       — Я знал, что помощь никогда не бывает бесплатной. И отрабатывал, пахая на никчемный сброд в виде вас. Но твои слова, что ты поможешь отомстить, сделать все правильно, чтобы моя семья не пострадала, оказались ложью! Ты знал по какой причине я находился рядом с тобой, но все равно позволил кому-то убить Старателя, подставив нас… Ты представляешь, как тяжело было моей матери? Меня с братом и сестрой кучу раз опрашивали следователи, полицейские, а журналисты чуть до гроба не довели! Каждый день одно и тоже… Старатель, Старатель, Старатель… — Шото смотрит на приоткрытые задумчивые глаза, тело, которое ни разу не вздрогнуло, и психует, хватая за ворот черной кофты, грубо дергая на себя. — Почему ты молчишь?! Что плохого я сделал тебе, из-за чего на мою верность просто наплевали?!       — Если бы у меня была возможность не поступать подобным образом, я бы никогда этого не сотворил.       Изуку старается говорить спокойным голосом, хоть и находится на тончайшей грани, чтобы не завопить от боли, применив для защиты причуду, из-за чего медовые узоры вспыхивают расплавленным янтарем, сильно выделяясь в темноте, пока организм испытывает несусветные мучения от резких движений бывшего единомышленника.       — Да что тебе помешало хотя бы сдержать слово?! — отчаянно выкрикивает Шото, судорожно выдыхая и чувствуя сильнейшую боль меж ребер.       Мидория закрывает глаза, держа в памяти каждый чертов день непрекращающихся миссий.       Перед глазами горделиво серьезный взгляд Шинджу Ямады, которая выслушивала уставшего подростка, а после с расчетливой улыбкой пожимала ладонь, спрятанную под кожаной перчаткой, в знак сотрудничества. Изуку помнит любой час в идеальных подробностях, которыми пользовалась пожилая дама, рассказывая про родственников и выкладывая всю правду про семью Тодороки. Юноша вновь ощущает старое сожаление, испытывающее по отношению к Шото, чья судьба из чужого рассказа показалась до боли знакомой. А после понимание, что любой шаг их взаимоотношений и вправду складывался по заранее продуманному плану, вызывает омерзение к самому себе. Но в памяти чересчур много эпизодов, связанных с владелицей психиатрической больницы, желающей на старости лет исправить мерзкую реальность, где близких людей, поломанных жизнью, нет рядом. Особенно стойко запомнились обеспокоенные глаза, скользящие по фоторамкам на столе, когда пришедший злодей в очередной раз рассказывал, как обстоят дела у наставников, ослабшей Рей, Шото с братьями и сестрой, и тихие слова пожилой дамы, просящей помощи для исправления ситуации, лишь бы смерть Старателя не произошла руками внука, а задуманное свершилось.       — Была бы у тебя уверенность, что твоя жизнь сложится удачно, будь на твоих руках кровь отца? Я не спорю, что мой поступок отвратителен, но тебе взамен удалось обрести любящую семью. Это ли не счастье? — Мидория говорит с выраженной тяжестью, шумно дыша от причиняемой боли. — Разве желанная встреча с матерью и бабушкой ничего не значит для тебя? Шото, пожалуйста… пойми, что ты можешь прожечь жизнь в ненависти… Все зависит лишь от тебя. Попытайся жить, как нормальный человек. Знаю, что тяжело и невыносимо, прекрасно знаю, но тебе не нужно просыпаться глухими ночами от постоянных кошмаров, где ты убиваешь… где умирают по твоей вине…       Тодороки отпускает скомканную в кулаках ткань, делая шаг назад и хмурясь от разрывающих эмоций.       — Не все люди выдерживают подобное, далеко не все. И сомневаюсь, что твоей матери полегчало бы, если бы ее дорогой сын стал убийцей.       Юноша стискивает зубы, поджимая посиневшие от холода губы, и быстрым шагом идет к выходу, лишь бы не показывать другим горьких слез.       — Шото, не теряй свой шанс на счастье. Помни, что он единственный, а грань безумно тонкая, — Изуку чувствует, что тот, кому он обратился, останавливается у выхода, стараясь угомонить бьющееся в бешеном ритме сердце, глубоко дыша. — И больше не появляйся в Лиге. Организация для тебя пережиток ненужного прошлого.

***

      Желанный холод разливается по организму, становясь с каждой секундой лишь сильнее, а после резко меняется на невыносимое пекло. Адреналиновая волна пробегает по органам, неожиданно укалывая сердце. Дрожащие веки резко распахиваются, но сгущающаяся белоснежная пелена надавливает на глазные яблоки.       Тихий свист расцветает в голове, не давая шуму извне проникнуть, а Мидория шокировано ловит ртом воздух, когда понимает, что ощущает организм в должной мере.       После многочасовой операции настоящего гения, многих попыток скрестить причуды для необходимого эффекта и подстраивания скрещенной регенерации под вмешательство в организм ощущается желаемая всем сердцем целостность организма. Вдоль позвоночника покалывает, но появляются силы поднять руку, пошевелить пальцами ног. Данное чувство захлестывает, заставляя судорожно вдохнуть с кривой улыбкой и опустить ноги на светлый кафель. Ледяное покрытие холодит босые ступни, но Изуку наслаждается драгоценными мгновениями, затрагивающими душу. Обыденная мелочь чуть ли не доводит до слез, обсохшие губы трескаются от растянутости, а протез большей части руки тихо скрипит, когда на него опираются. Мутный слой будто бы сходит с глаз, как настоящая плотная шелуха, вследствие чего за белой пленкой вырисовываются невзрачные силуэты.       Изуку неподвижно смотрит несколько секунд вперед, глубоко дыша и чувствуя легкую тяжесть в пояснице. По венам растекается до сих пор работающая регенерация, слабым жаром опоясывая свежие шрамы от скальпеля. Образ уставшего Дока становится более четким, и темноволосый злодей вскоре видит, как измотанный медик спит после операции. Будто старик присел лишь на секунду, да так и провалился в крепкий сон. Почти черный туман видно с каждым мгновением отчетливее, густая дымка немного расходится по светлому кафелю, подрагивая рядом с ногами носителя, и ядовито-желтый взор привычно колеблется поверх естественной зыбкости.       Раздражение глаз дает повод усомниться, что с Курогири стоит до боли знакомый человек, но седые волосы отдают неким блеском под яркими лампами. Спокойный без привычной строгости взгляд Тору заставляет замереть в пугающем ожидании.       Изуку сильнее опирается на ослабшие за долгие месяца ноги, желая устоять самостоятельно и сравниться с присутствующими. Глухие шаги опережают действие лидера, и крепкая хватка стискивает в непривычных объятиях. Пожилой мужчина шумно выдыхает, прижимая к себе подопечного, которого тренировал с малых лет.       — Фунджи выжила вместе с дочкой, — неимоверным трепетом произносит Тору, в чьей речи слышна молимая надежда, настоящая искренность и затрагивающее душу тепло. Но между строк сквозит пережитый страх потерять самое дорогое. — Спасибо, щенок.       Старое прозвище звучит по-доброму нелепо и покалывает душу старыми воспоминаниями.

***

      Изуку стягивает со спины темно-серую кофту, пропитанную потом, и прохлада катакомб обволакивает разгоряченный организм крепкими объятиями. Холод окутывает мышцы, вот только изуродованное тело почти не воспринимает перепад температуры. Безобразные частые шрамы скрываются вновь, но уже за футболкой, подаренной в далеком прошлом, а черная ткань дарит запах знакомых дешевых сигарет, будто рядом стоит бывший лидер, поджигая табак. Мидория прикрывает веки, понимая, что вряд ли отданная Томурой вещь может столько времени хранить еле уловимый запах.       Бронзовые глаза «зажигаются» в темноте, когда Курогири ступает из густого тумана, и Изуку смотрит на пришедшего исподлобья, пряча янтарный кулон под одежду.       — Желающие вступить уже в катакомбах.       Злодей набрасывает пиджак, не смея отказываться от привычки в виде плотных перчаток и закрытой одежды, ради скрытия большей части увечий. Затем он ступает за верным подчиненным по сырому туннелю, изредка чувствуя дискомфорт в конечностях, внутри которых после многочисленных операций убрали не все стальные прутья и пластины, из-за возобновившихся тренировок.       Шум собравшихся, их разговоры и громкие звуки еще плохо воспринимаются мозгом после долгих месяцев в одиночестве с тишиной. Тусклое освещение немного раздражает, но Изуку, не желая подавать ни капли сомнения, шагает по родному месту, видя среди сотни знакомых личностей новых людей.       В чужих глазах легкий страх, подогреваемый безграничным интересом, острое любопытство, стеснение и боязнь ошибиться. Мидории сложно держать привычную идеальную осанку, но он не смеет сутулиться, разглядывая с гордо поднятой головой пришедших. Некоторые кажутся смутно знакомыми, но данное чувство вспыхивает по-настоящему лишь тогда, когда бронзовый взор останавливается на бежевых волосах, выглядящих чересчур сухими, и вишнево-кровавом взгляде.       В бордовых радужках плещется уверенность с подобием вызова, но привычные эмоции, принадлежащие Кацуки, выглядят совершенно иначе. Нет больше принижение остальных, а горький опыт затмевает высокое эго, встав рядом с пониманием и уважением к бывшему другу.