Я — разрушительница

Она смотрит всегда прямо. Иногда исподлобья, иногда — в самые глаза. Это временами даже больно. Иголкой в глазное яблоко, боже, как ужасно. Я замечаю эти вещи по обычной писательской привычке подмечать характерные детали. А потом еще очень много других вещей. Она ходит всегда твердо. Нет-нет, совсем не так, как все юные девушки: будто пухлые ангелы, перескакивая с одного облака на другое. Так ступает лишь Господь: спокойно и уверенно. Ее ноги, такие длинные, такой певучей формы, такой сладкой неги. Совсем не куриные лапки остальных, о, нет! Запишите эту дамочку в Музей естественной истории как живое ископаемое, на постоянную экспозицию. Вот она, настоящая Мадонна. Это Афродита 2.0. О, ее священный лик. Глупо пускаться в сравнения. Лицо это не красиво и даже не миловидно. Оно пугающе вдумчиво. Оно не приковывает с первого взгляда, оно смотрит по-хозяйски, будто ты — вещь. Брр. У меня от нее мурашки по спине. Но чем сильнее она пугает, тем сильнее ее хочется взять за подбородок и сказать: «Сделай свой святой лик попроще, моя дорогая!». Она — мой личный ночной кошмар. И эти кривые губы, которые растекаются, когда она улыбается, как два больших заледеневших ручья. Да, они холодные, потому что эта женщина не знает любви. Это женщина-зима. Позволит ли она кому-то быть своим летом? Это может стать темой для нового голливудского фильма. Да, ты — женщина старого Голливуда! Сильная, но одинокая. Пьяная, но прекрасная. Как может душа поэта не воспевать ее, коли поэты (а мы — идиоты), воспевали и обыкновенных круглолицых, пышногрудых дур? Нет, я буду всегда воспевать. Моя поэтическая страсть всегда будет у твоих ног. Я в принципе всегда буду подле них: громко восхищаться, созидать. Художнику дозволено лишь созидать — это закон природы. Он не может вмешаться. Твое спокойствие достойно самых высоких гор в мире, ты стоишь по жизни, как Эверест. Неприступный, неживой. Большой холодный айсберг, — о, позволь же кому-то быть твоим теплым течением, — мне даже страшно быть рядом. И ты можешь обходиться без меня, но временами, когда тебе скучно, я всегда залью веселую беседу — ни о чем, и все мои слова пустые, но поэтичные… Однажды ты говоришь, что обожаешь, когда даже не успеваешь понять, о чем я говорю. Лишь бы я болтала, как сломанный радиоприемник. Как же тошнотворно говорить то, чего не хочешь! Количество слов важнее их качества? Но мне тоже частенько бывает грустно, я тоже пою этот осенний блюз, я тоже бываю дождем, а не солнцем. И это бывает много чаще, боже милостивый, много чаще… А ты не терпишь меня грустной. Но я прощу тебе что угодно. Я всегда буду сильнее слабых и слабее сильных… это так просто и так отвратительно. Я кажусь себе противной, временами. Это гребаное черное пальто, этот черный не к месту юмор, этот черный образ жизни. Нет-нет, это совсем не смешно. Моя жизнь была шуткой, пока я не увидела ее. Благодаря ей я поняла, что живу бесцельно… как отголосок дурацкой вечеринки, как шумная какофония, как никогда не замолкающее пианино за стеной твоей хрущевки. Я слишком громкая даже для себя. И это называется отчаяньем. Этот контраст убивает.

Everything you do is elusive even for you honey dew Все, что ты делаешь, непостижимо даже для тебя