You're mine

      Чимин был очень смущён, пока одевался в своей комнате перед большим новым зеркалом. То, что произошло часом ранее было очень стыдным, но необходимым: дело в том, что второй в жизни секс у него случился три дня назад, а больно ему до сих пор. Такого раньше не было. Даже после первого раза болело совсем немного и быстро прошло, но сейчас внизу жгло и покалывало. Так сильно, что стало страшно.       Со своей проблемой Чимин пошёл к матери.       Мама отреагировала на удивление спокойно. Женщина видела, что её ребёнок крайне смущён, но, всё же, не побоялся прийти за советом — значит, доверяет. Да и подобные вопросы ожидаемы, ведь близость её повзрослевшего сына с истинным была лишь вопросом времени, готовности обоих.       Омеги вместе сходили к лекарю — старику, который выхаживал омегу уже несколько раз, и Чимин прошёл довольно унизительный осмотр. Ах, знал бы Юнги, где его касался другой мужчина… Он чувствовал себя отвратительно, когда ощущал чужие руки в промежности, но мама сказала, что это не домогательство — так нужно, ведь иначе может случиться воспаление, как воспаляются обычные раны, а в том месте это ни к чему хорошему не приведёт. После состоялся поход к травникам, и возвращение домой с мазью, которая должна решить проблему. Баночка смотрит на Чимина с тумбы, Чимин глядит на баночку.       «Скажи своему мужчине, чтобы был аккуратнее. Твоя кожа пока слишком нежная и легко натирается», — по-доброму посмеивался пожилой лекарь, поучая неопытных любовников. И как же хотелось Чимину за Юнги заступиться! Ведь в первый раз альфа даже в течку пользовался мазью и он уделил так много внимания его телу, чтобы смягчить боль и предотвратить травмы. А во второй раз… Во второй раз Юнги вернулся после долгой разлуки уставшим и еле живым. Чимин не дурак, чтобы ждать такого же внимания, он видел, как альфе нужна забота, ласка, как ему нужен он… Разве он мог отказать? Омега принял жаркие поцелуи, раздвинул ноги по первой просьбе и думал, что раз с девственностью распрощался, то теперь ему можно всё и сразу, ведь внизу было влажно и горячо. Всё это было так желанно… А Юнги вообще почти не думал: с ума сходил от запаха, от красивого юного тела и долгожданных, родных прикосновений.       Вот так Чимину и стало больно сидеть.       Хуже, чем стыд перед мамой и осмотр у лекаря, было то, что сегодня за процессом лечения его застал альфа. Как же он так тихо ходит?.. Половицы в новом доме совсем не скрипят…       Омеги смотрели на Юнги, Юнги на них, вопросительно приподняв бровь. — Выйди! — умоляюще попросил Чимин. Он лежал на животе, голой попой кверху. — Что случилось? — Юнги спрашивал у женщины (Чимин всё равно ничего не скажет), и даже не думал покидать комнату. К гадалке не ходи — тут вопрос по его части. — Давайте я выйду, а вы сами поговорите, к тому же я закончила, — мама поднимается на ноги, чтобы направиться к двери. Это самый правильный поступок в неловкой ситуации. Уж точно лучше, чем вгонять сына в краску неловкими объяснениями от совершенно постороннего человека.       Она вышла из комнаты, а Чимин быстро вскочил и натянул штаны, усевшись, как ни в чём не бывало. Мазь помогала: вместо ноющей боли и зуда он ощущал прохладу, наконец, облегчение. Юнги привычно сел на колени напротив, взял за руки и посмотрел внимательно в глаза. — Я тебя порвал?       Вывод был неутешительным. — Что? Нет! — Чимин активно замотал головой. Боже, почему он так всё преувеличивает? Даже лекарь сказал, что мелкие травмы не редкость. Так бывает, даже если вы аккуратны. — Расскажешь?       Ну как ему, с его вопрошающим, внимательным взглядом отказать? — Просто крошечный надрыв, два дня и всё пройдёт, можешь засекать время. — Прости, маленький… — светлые длинные пальцы касаются пухлой, румяной щеки. — За что ты извиняешься? За то, что у девственников нежная кожа?       На том разговор прекращают. Юнги молча делает выводы, Чимин же предпочитает, чтобы его тело оставалось только его делом: и так сегодня неприлично много людей увидели то, что у него между ног.       В следующие дни омега не знает забот: порхает по дому, делая разные бытовые дела, напевает песни под нос, читает книжки. Одним вечером он впервые надевает свой подарок — изящный, шёлковый халат, привезённый Юнги из соседней страны (тот с разрезом от щиколотки до бедра, что само по себе смотрится изумительно и оставляет место фантазии), он крутится в нём перед домочадцами, стреляя в своего мужчину глазами. И каждый день Чимин не запахивает плотно рубаху, а штаны надевает обязательно те, что уже маловаты. Открытая меченная шея, точёные ключицы, изгиб бёдер, не скрытый тканью, — он жаждет взглядов своего альфы.       Старания оправдываются, Юнги от него не отводит тёмных глаз.       Мужчина душит в себе желание, старается думать о более невинных вещах. Он замечает определённые изменения в омеге, что обнаружились с тех пор, как он вернулся со своего последнего, сложного поручения. В тот вечер Чимин был подавленным и заплаканным, напуганным, печальным… А наутро он хоть и ойкал от последствий их любви, но на губах играла улыбка, зелёный глаз сверкал, мальчик весь лучился счастьем. Юнги думал, что ему показалось, но нет: Чимин правда стал посмелее.       И это правда. Чимин же потерял невинность.       С этим словом, что обозначает некоторую преграду внутри тела, омега в корне не согласен. Если разобраться: с чего это он что-то потерял? Он здоров и целёхонек, невинность при нём — он не совершал преступлений, его характер ничуть не изменился, а моральные принципы, которые прививали мама и Юнги, с ним и останутся. Он же наоборот — обрёл! Теперь он перестал быть запретной мечтой для человека, который посвятил ему свою жизнь, теперь мужчина может трогать его и не винить себя за свои желания, а Чимин может всегда к нему подойти, поцеловать и дать собой насладиться. Чимин может насладиться сам, ведь соитие — это так приятно… Желание заняться сексом называют низменным, но… Никогда до этого Чимин не парил так высоко.       Потеря «невинности» со своим любимым стала значимым событием, однако парнишка всё равно считает, что вокруг этого процесса слишком много мифов и ненужной мишуры. Ну чего там обсуждать? Поболело и перестало. Значение ведь имеет другое: он, наконец, стал по-настоящему близок с Юнги, он, наконец, свободен от этой маленькой преграды, которая выросла в огромную стену между ними. И ещё ему теперь открыта дверь в совсем новый, неизведанный мир. Эта мысль окрыляла. Больше не будет страхов и предрассудков, теперь ему нечего терять, девственность уже потеряна. Да и скатертью ей дорога!       Омега по-новому себя ощущал, он ощущал себя желанным. И, конечно, хотел быть таким для него.       Он хочет Юнги. Как здорово не стесняться этой мысли! Как хорошо осознавать, что желание удовлетворится, ты только попроси.       Юнги хочет его. О… Это Чимин давно знает. Но одно дело знать, другое чувствовать. Пока сексом заниматься больно, но Чимин всё равно видит в процессе только положительные стороны. Девчонки на рынке шептались, что дальше будет легче, всё решится практикой. Поэтому омега подходит к своему мужчине, который рубит дрова на заднем дворе, считая важным сообщить: — У меня всё зажило.       Руку кладёт на его плечо, ловит взгляд Юнги — это чтобы намёк быстрее распознался. Считай его, пожалуйста, правильно, твой омега не может больше терпеть…       Мужчина целует его в мягкую щёку, треплет волосы, тоже сообщая низко на ухо: — Я очень рад.       И возвращается к своим дровам. Растерянный же Чимин после неловкой паузы уходит в дом…       Прикоснулся так нежно, поцеловал, пошептал на ухо так, что дрожь прошлась по телу и… Прекратил. Чимин ничего не понимает. Он обижается.       Для кого были халат с разрезом и штаны, облегающие ягодицы? Что значит «рад»? Чимин тоже, но ему не радость нужна — он жаждет внимания.       Мама мыла полы, Юнги занимался дровами, а надувшийся омега готовил ужин — все при деле. В старой одежде, из которой он вырос, было неудобно, узкий пояс натирал живот. Омега, признавая свою досадную неудачу, ушёл переодеваться в мешковатые, невзрачные штаны для работы в саду: не хочет Юнги замечать его старания, так Чимин ему вообще больше ничего не покажет. Пусть дальше колет свои чёртовы дрова, они важнее!       Но Чимин даже не успевает остыть и шагу ступить из комнаты, потому что туда заходит объект его обиды.       Парнишка вмиг робеет. Одно дело мыть пол на коленях и игнорировать задравшуюся, обнажившую талию кофту, а другое, когда ты наедине с альфой, который всё это время смотрел на это безобразие. Взмыленный, полуголый Чимин (штаны-то до бедра подвёрнуты), с растрепавшимися волосами и красными коленями… Чимин, который больше не девственник, а значит, в любой момент подходи и бери.       Кажется, этот Чимин доигрался. — А чего ты вдруг переоделся?       Взгляд у Юнги тёмный, голодный. Он неумолимо подбирается ближе, словно хищный зверь. Его внешнее спокойствие — отнюдь не безразличие, это железное самообладание. — Два дня мой красивый мальчик играет со мной, наряжается, говорит, наконец, что снова здоров, а теперь на попятную?       Сердце прыгает под горло, губы шепчут: — Ты сам виноват. Делал вид, что тебе всё равно…       Его голос звучит обиженно, ведь на языке до сих пор вкус досады, испытанной, когда он уходил, отвергнутый, в дом. Чимину не страшно, скорее волнительно. Сердце замирает, когда альфа подходит вплотную. В горле так сухо… — Как думаешь, почему я так поступил?       Руки опустились на талию, забрались под одежду. Губы поймали его и дыхание перехватило.       Юнги целовал ненасытно, жарко, прижимая потерявшегося мальчика к своему телу, наглаживая его в самых приятных местах (в паху и между ягодиц через ткань). Чимин возбуждался, то есть у него вставало, щёки алели от осознания, что мужчина прекрасно это чувствует. Какие страсти теперь у них кипят… Интересно, а может он кончить от такого поцелуя?       Юнги подсаживает его на деревянную тумбу, раздвигает колени, пристраиваясь между ног. Будет секс? Хорошо, но как без смазки? Снова ему пару дней болеть… — Твоя мама уезжает работать в поместье на пару дней, знаешь?       Нет, Чимин не знал. Он запрокидывает голову, открывая шею для лёгких поцелуев. От влажных чмоков становится совсем горячо и он забывается. Растворяется в самых сладких чувствах, которые случались с ним. Так сильно Юнги на него влияет, такая власть в его руках… — Чиминни, ты услышал, что я сказал? — мужчина отрывается от мягкой кожи, старается поймать осмысленность в туманном, опьянённом взгляде. Чимин никогда ещё не был по-настоящему пьян, но сейчас таким выглядит.       Что же ответить? Чимин маму любит, но мог ли ждать такой подарок? Ночь наедине с Юнги, а, может не одна… Он просто кивает и закрывает ярко-зелёные глаза. — Скажи мне честно, что ты чувствуешь, когда я в тебе?       Между ног полыхает жар. Альфа зажимает подбородок омеги в пальцах, смотрит серьёзно. Приходится отозваться на слова. — Соберись. Это важно, милый. Я хочу знать, как доставить нам обоим настоящее удовольствие. — Сначала больно, — шепчет Чимин. Никак не может сосредоточиться и вновь прикрывает глаза. — Потом легче и чувствуется только движение. Чем быстрее, тем лучше. — Но ты так стонешь… — Потому что ощущения яркие. Иногда бывает необычно, приятно, но это всегда с болью. — Не думай, что омега всегда терпит боль. — Как иначе? Там очень узко, а ты не пальцем входишь. — А ты проверял, как там? — Юнги игриво прикусывает губу.       Чимин улыбается и прижимается лбом к его плечу. Понятно. Проверял.       У мальчика всё впервые, мальчику снесло крышу. Как было по весне у соседей после ветра, похожего на ураган. У Чимина внутри тоже бушуют ураганы, там цунами, которого он никогда не видал. — Наберись терпения. Я всему тебя научу, — Юнги снисходительно треплет его волосы. — Сегодня вечером мы снова займёмся любовью, но медленно и осторожно.       Сердце с ума сошло — бьётся в висках. Зачем говорить так красиво и так… Так многообещающе. Слова разливаются теплотой в груди, Юнги вновь касается губами шеи, заставляя омегу блаженно закатить глаза и трепетать от его тихих поцелуев. Так не хочется, чтобы уходил. Зачем ждать? Зачем прерываться, если так хорошо?..       Но он вынужден пообещать, что угомонится с провокациями и обидами, что дождётся, ведь альфе тоже непросто: ему приходится в очередной раз запереть свои желания надёжным замком, чтобы научить Чимина любить.       Это сложная наука.       Юнги целует его снова, но уже более невинно и после оставляет одного. Штаны топорщатся, хочется заскулить, воззвать, умолять его остаться рядом.       Чимин не трогает себя, ему не хочется своих рук. Хочется даже не разрядки, а именно близости. Он ложится на кровать и так лежит, пока не остывает жар и щёки не перестают заливаться румянцем. Вниз спускается в мешковатой одежде и больше не кидает на альфу двусмысленных взглядов. Надо поиметь совесть.       Ах, кто придумал эту странную фразу…

***

      Едва дверь калитки закрывается, омега оказывается в объятиях. Дела переделаны, дома пусто, совесть чиста. Они долго целуются на кухне. Они шепчут слова любви, теряются во времени и в рваных дыханиях. Не торопятся в спальню, ведь некуда спешить — ночь принадлежит только им.       Но, всё же, Юнги предлагает: — Пойдём?       У Чимина в голове отчаянное «да!», он снова как после того жгучего соджу, которое они пили в доме Хосока и после которого Юнги его впервые приласкал. Какие приятные воспоминания… А теперь он протягивает альфе руку, его придерживают за талию и ведут наверх — создавать новые.       Чимина на самом деле пугает то, как сильно он хочет отдаться. Страшно вот так — себе совсем не принадлежать.       Юнги снимает рубашку, слюна копится во рту, омега, как под гипнозом, копирует его движения. — Низ тоже снимай, Чиминни. Полностью. И ложись на кровать.       Мальчик всё выполняет. Сдвигает стыдливо ноги, ведь между ними давно мокро и твёрдо. Ещё бы, так его целовать… — А ты? — альфа остался в штанах. — Потом обязательно, — нависает над ним на постели. Не всё сразу. Когда не видно — оно притягательней.       Чимин удобно укладывается на подушку, ведь ему должно быть комфортно — это Юнги уже объяснил. А мужчина в это время кладёт баночку с прозрачной мазью рядом с собой и аккуратно расставляет стройные ноги. Тоже привычный ритуал. Но дальше… — Растяжка — вот что мы с тобой упускали, — Юнги ведёт ладонями по внутренним сторонам бёдер. — Я не привык к тому, что партнёр может быть таким узким, — он оглаживает снаружи, целует колено, чтобы после притереться о него щекой. — Но мы всё исправим, всему научимся.       До дрожи в животе доводит такая нежность. Чимин рвано вздыхает от нахлынувших ощущений. Член дёргается, из горла рвётся всхип. — Чего ты? — Ты… Даже не представляешь, как сильно мне нужна близость, я с ума схожу. — Я замечаю. Будешь так усердно мыть полы полуголым, и однажды я не сдержусь — вот мама будет удивлена, когда я тебя сцапаю и потащу в постель. Или мы можем стоя у стены…       Чимин мило улыбается, хотя это совсем не соответствует его состоянию. Картинки уже перед глазами. Стоя неудобно, наверное… Хотя откуда ему знать… Как же приятно слышать, что не только у него от взгляда на любимого отключается разум.       Мужчина окунает пальцы в мазь. — Ты очень красивый омега, Чимин. Я с первого взгляда понял, каким привлекательным ты вырастешь. Так стараюсь не потерять голову от того, что теперь мы стали совсем близки, что ты доступен мне… — Юнги подсаживается ближе, ставит ноги по обе стороны от себя и опускает руку к ягодицам. — Я хочу хорошо тебя подготовить. — Ты готовил меня в первый раз, всё равно было больно. — Но девственность мешала сделать это в полной мере. Теперь её нет. Расслабься. Не нужно закрываться, стесняться своего тела, голоса или реакции. В спальне этому нет места. Я твой мужчина, который хочет лучшего для тебя, я должен всё видеть и слышать. Договорились? — Конечно.       Мокрые пальцы опускаются к промежности. Дырочка поджимается, но это рефлекторно, Юнги гладит, дразнит, делает ложные попытки войти, а Чимин ведётся, расслабляется, готовясь принять. Не замечает, как первый палец постепенно оказывается внутри. Это почти не ощущается. — Так как ты, прежде всего, мальчик, внутри тебя есть особое местечко. Если гладить и правильно массировать его некоторое время, то ты кончишь. Я старался его отыскать, чтобы немного облегчить боль, но не могу понять, получилось ли. — Порой мне было очень приятно. Может, оно?       Юнги с лёгкостью вворачивает второй палец до костяшек, но чувствует, что для омеги это предел — сильные мягкие стенки плотно обхватывают его своим мокрым жаром. Боже… Он ведь правда мог его порвать.       Похоже, в тот вечер, когда Юнги вернулся спустя месяцы разлуки и во второй раз им овладел, Чимин был растянут.       Мужчина прекращает движение и склоняется к омеге. — Когда ты будешь делать это сам, всегда тщательно мой руки, стриги коротко ногти и используй смазку. Твоё тело очень нежное, маленькие травмы там могут обернуться неприятными последствиями — ты уже это понял.       Чимин краснеет до самых волос. Краснеет и возбуждается. Юнги в роли наставника, с его библиотекой уникальных знаний в голове и с озорными огоньками во взгляде. Он его, такого, обожает. И альфа об этом знает.       Пальцы начинают двигаться плавно и больше не сбавляют темп.       Мужчина подхватывает ногу под коленом, чтобы оставить на нём поцелуй. — Со мной происходит что-то странное, — делится Чимин, осознавая, что растяжка затянется. Он правда тугой, дело вряд ли ограничится двумя пальцами. Сейчас можно поговорить, а вот когда Юнги будет внутри, то он вряд ли будет способен вымолвить хоть слово. — Сейчас? Я делаю неприятно? — Нет, я о своём повседневном состоянии… Постоянно думаю о тебе, о том, как мы занимаемся любовью, везде и всюду мне это мерещится. Просто смотрю на тебя и тут же уплываю. Я правда схожу с ума? — Тебе шестнадцать, мой милый. Будучи подростком, абсолютно нормально немного сходить с ума. У тебя всегда есть я, чтобы с этим справиться. — Если ты узнаешь, насколько часто я хочу, ты точно решишь показать меня лекарю, — и снова милая, очаровательная улыбка. — Без лекарей обойдёмся.       Альфа обнимает его член пальцами и берёт головку в рот. — Ах, Юнги…       В этот раз мужчина не опускается ниже, лижет, сосёт лишь головку, рукой стимулируя твёрдый ствол. Он втягивает щёки, быстро-быстро скользит тугими губами вверх-вниз, из стороны в сторону, пошлые звуки от слюны заполняют тихую комнату вместе с прерывистым омежьим дыханием и первыми стонами. — Хватит, ах… Я же не… Я же кончу…       У альфы дёргает в штанах, ведь Чимин впервые роняет такое слово. Видимо, правда голоден, настолько хочет, что отбросил смущение, лишь бы получить всё, что ему причитается.       Юнги отрывается со звонким чмоком. — Хочешь кончить сейчас и ещё потом? Я продолжу готовить тебя, пока ты будешь отходить от оргазма.       Чимин кивает коротко и тут же зажимает рот ладонью, ведь мужчина снова так его ласкает. Так мокро, крепко, интенсивно. С жадностью слизывая естественную смазку, словно стремясь выжать всё без остатка.       В общем итоге омеги хватило на… две минуты? Тонкая струйка спермы выстреливает внезапно и мальчик успевает лишь сжать его плечо и дёрнуться всем телом. Юнги поспешно отстраняется. Он бы распробовал на языке его сперму, эта проделка в планах имеется, но сейчас Чимин, неискушённый извращениями, вряд ли оценит свой вкус в поцелуе. А он планировал сегодня его целовать до онемевших губ. К тому, собственно, и приступает, постепенно поднимаясь от судорожно поджимающегося живота к груди и шее. Свою метку он зализывает особенно долго, думая о том, какой прекрасный достался ему мальчик, что слегка дрожит в его руках. — Пока мы тут болтали и сладко кончали, ты свободно принял уже три.       Юнги прихватывает губами мочку, мажет по ней влажным языком и дует сверху. По шее пробегаются мурашки. Восхитительный. — Я вставлю четвёртый — это немного толще, чем мой член.       Разомлевший Чимин, затерявшийся в своём мире, и это с лёгкостью принимает.       Юнги тянется за смазкой, чтобы убрать малейший дискомфорт. Он и не думал, что парнишка примет растяжку так просто, думал, будет хныкать, болезненно дышать сквозь зубы, но промежность тянется, хоть и продолжает плотно сжимать. — Может уже… — ломанный стон срывается с губ, ведь альфа толкается точно туда, в местечко… После гладит его внутри и вновь нажимает. Наполовину опавший орган подаёт признаки жизни, подёргиваясь на мягком животе. Юнги ложится сверху. Руку не убирает. Он поступательно-возвратно двигает тремя пальцами, разводя их в стороны — не с целью доставить удовольствие или помучить, его задача, чтобы нежное нутро выдержало быстрый темп, который не прихоть, а необходимость для самых ярких ощущений.       Юнги припадает к соску. Проделывает всё то же, что с головкой члена ранее и у омеги от этих влажных звуков и покалывающих иголочек в паху, снова постепенно встаёт. Как будто у него там какой-то механизм, раз он так, словно по команде…       Чимин невероятный в своей отзывчивости. Юнги дует на покрасневшую кожицу, омега тонко скулит. Он никогда не играл на музыкальных инструментах, но тело истинного кажется таковым, раз так послушно отзывается. И звучит, стоит заметить, словно искусство. — А теперь мы начнём, — Юнги целует его в губы и осторожно вынимает мокрые пальцы. Густая смазка стекает из дырочки по ягодицам, блестит на кисти альфы. На ощупь внутри омеги жаркий рай, но он не спешит в него окунуться.       Нижняя часть одежды сползает по ногам мужчины и летит в сторону. Альфа тяжело выдыхает, закрывая глаза. Чимин стекает взглядом вниз. Стоит. Давно и крепко, раз поблёскивает от влаги. Юнги ведёт кончиками мокрых пальцев по своему горячему органу, очерчивает венки, контур головки и открывает тёмные глаза. — Я давно хотел спросить, — шепчет Чимин, неотрывно смотря на орган. — Почему твой член выглядит иначе, чем мой?       Хищная улыбка трогает губы мужчины, язык проходится по нижней. — У меня обрезание, то есть отсечена крайняя плоть, скрывающая головку. Это сделали в детстве. Зачем — до сих пор не знаю. Но это гигиенично. И эстетично, да?       Юнги заигрывает, но сам снова прикрывает глаза, старается успокоиться. А вот омегу спокойствие покинуло, сердце забилось бешенной птицей. — Да… — Раздвинь ноги шире и придержи себя под коленями.       Чимин всё в миг выполняет. Ещё чуть-чуть и…       Смазанная головка плавно проскальзывает в мокрое кольцо мышц, а руки Юнги ложатся на его вздымающийся живот.       Омега от малого готов стонать и извиваться. — Боишься того, что сейчас произойдёт? — Мм-х, нет… Немного… — Что именно пугает? — У тебя большой, — Чимин говорит это отнюдь не для того, чтобы потешить его самолюбие. Член у Юнги не такой уж длинный, чтобы волноваться, что будет слишком глубоко и больно (о чём отрицательно отзывались те девушки с рынка), но он толстый — с крупной розоватой головкой, с крепким, объёмным стволом, оттого и сложности с тем, чтобы принять его. Чимин хочет альфу внутри, он только об этом и грезит, но кому же понравится, когда тебя буквально натягивают… — Я боюсь, что принять его смогу, но когда ты ускоришься, снова станет больно. — Я буду двигаться медленно столько, сколько потребуется. Но и ты не молчи. Стало больно — скажи в ту же секунду, и мы попробуем иначе. Ты тоже ответственен за своё удовольствие, помогай мне.       Юнги чуть привстаёт, чтобы нависнуть сверху, имея возможность прижаться губами к его шее и прошептать… — Я внутри уже наполовину. … приласкав ухо низким, вибрирующим баритоном.       Ах, снова отвлёк его разговорами. — Хочу изучить твои эрогенные зоны, мой милый. — Что это значит? — Чимин раскрывает губы, чувствуя краткий толчок. — Чувствительные места на теле. От прикосновений к ним тебе становится приятно. — Как то, что внутри? — Да, и это тоже твоя эрогенная зона. Но также это шея, соски. — Волосы. Люблю, когда ты их перебираешь.       Юнги зарывается в светлые пряди и пропускает их меж пальцев. После приподнимается, опускает руки на живот и начинает водить кончиками пальцев по коже. Мурашки бегут по рёбрам, коже у тазовых косточек, от прикосновения к которой Чимин вздрагивает, хихикает — ему приятно. Эрогенная зона. Опускает руки на предплечья омеги и ведёт к запястьям, возвращается к плечам и ключицам. Омега реагирует абсолютно на всё. Улыбается безмятежно, гнёт спину, волной следуя за прикосновениями, поджимает пальцы на ногах, когда Юнги легко касается его бедёр. И здесь ему тоже приятно…       Так много они упустили, сразу приступая к сексу, думает альфа, и тем временем, за этими ласками, сообщает: — Я уже внутри.       Но двигаться не спешит. Добавляет смазки в промежность омеги и опускает руки к его мягкому члену. Пальцы на головке, на коже под яичками возбуждают так быстро и, когда Чимин начинает постанывать, альфа делает первый толчок. — Мы начнём медленно.       Плавно двигается снова. — Что чувствуешь? — Наполненность… И тянет, немного. — Больно? — Нет.       Юнги втягивает его в поцелуй. Тела медленно раскачиваются на простынях, начиная свой танец.       Чимин так мил с его раскрасневшимися щеками и тихими постанываниями, он такой сексуальный в своей неискушённости, в своей трогательной, искренней реакции на каждое новое ощущение. Пока омега почти не проявляет инициативы, но Юнги достаточно того, что Чимин хотя бы ложится с ним и сам желает всему обучиться. — Сегодня можно быть громким, Чимин-а. Сегодня прочувствуй каждое мгновение, просто насладись.       Юнги целует его висок, клюёт в скулу, трётся носом о его остренький нос. И этот жест такой невинный, в сравнении с тем, что происходит внизу, что омегу крошит внутри от этих контрастов, в его груди сворачивается что-то тёплое, живое. Чувствуя то, что происходит с ним сейчас, он видит отличия, начинает осознавать, почему другие люди секс зовут грязным: из-за звуков, запахов, из-за самой сути обладания, доминирования одного человека над другим с целью перепачкать нижнего в сперме. Когда тебя пачкают — это само по себе унизительно. Чимина бы, наверное, стошнило, если бы кто-то поступил с ним так, как однажды те отвратительные мужчины собирались… Но Юнги обучил его гигиене, он превратил этот процесс в то, что люди зовут нежностью — высшим проявлением привязанности друг к другу. Заниматься с ним сексом совсем не низко. Это исключительно приятно из-за ощущений, которые словно приходят к нему из какого-то другого мира (ведь ни разу до этого он подобного не чувствовал). Альфа входит глубже, приникает к раскрытым губам, ускоряет темп, а омега, раскинувшись на подушках, вновь ощущает полёт. — Самое главное для меня — доставить тебе удовольствие, — низко проговаривает мужчина. — Знаешь, у нас в языке про соитие говорят: взять, отыметь, овладеть, присвоить, обесчестить и ещё кое-как похуже. Как будто женщина или омега — трофей, в который для демонстрации силы нужно тыкать членом. Я же считаю, что «любить» — ключевое понятие. Отлюбить — звучит гораздо лучше, правда?       Снова Юнги с ним играет. Он говорит и оставляет чмоки везде, куда дотягивается, держит один темп, входя плавно и глубоко и… Рассказывает про это своё «отлюбить». Звучит и правда менее… грязно. Но добавляет тяжести в пах. В слове есть то самое, заветное «люб», которого так жаждут все люди. — Любить партнёра — это по-мужски, — продолжает. — Я всегда получу удовольствие, потому что подо мной красивый, любимый мальчик, в котором горячо, узко, влажно — это приятно, от этого сложно не кончить. А вот когда ты изливаешься на мои руки и себя не помнишь от удовольствия — это я считаю тем самым завоёванным трофеем. Чувствовать твою нежность, видеть благодарный взгляд, знать, что ты хочешь меня и всегда ляжешь под меня, потому что тебе нравится — это для меня так ценно… Сейчас я чуть ускорюсь.       Чимин обнимает его за плечи, не боясь больше этой скорости, он тянется к губам и очень, очень хочет показать ту самую нежность. Толчки становятся сильнее. И это не больно. Не больно… — На самом деле, на пике удовольствия уже нет принимающего, отдающего — всех этих придуманных ролей. Ты принимаешь мой член, но отдаёшь мне наслаждение своим телом, получаешь от меня приятные ощущения; я вхожу в тебя, занимая активную роль, но доставляю тебе удовольствие и точно так же принимаю его. Мы оба незаменимые части соития, без которых оно невозможно.       Оставленный без внимания член омеги снова упёрся в его живот. И Юнги не преминул за него ухватиться. Дальше им было не до разговоров.       Чимин помнил каждое слово, сказанное альфой этой ночью, но после того, как он посчитал его готовым, всё смазалось в единое цветное пятно. Сознание окунулось в вязкую негу.       Чимин распластался на простыне, закинув ноги ему на плечи. Они почти не соприкасались телами, лишь внизу, где становилось очень сладко от чётких, ритмичных проникновений, многие из которых попадали прямо туда… Юнги неизменно держал его над коленями и даже в это необходимое для позы прикосновение, было вложено так много чувств — пальцы словно обнимали его ноги и альфа плавно ими перебирал, гладил его кожу.       После мужчина снова раздвинул его колени, чтобы навалиться сверху и долго целовать. — Мне больно…       Движения тут же прервались. Но Чимин даже не открывал глаз, ведь дело в малом. — Ногу скоро сведёт судорогой.       Это от напряжения. И ещё его трясёт. Руки дрожат, произвольно сокращаются мышцы — так было всегда, юное тело ещё не привыкло к подобным нагрузкам.       Юнги с замиранием сердца смотрит на эту дрожь. Такой чувствительный. — Тише, маленький. Мы передохнём.       Альфа садится, вытягивая ноги вперёд, и помогает омеге сделать то же самое. Но из него не выходит, не хочет терять контакт и драгоценное время в своём личном раю. Чимин складывает дрожащие руки на грудь. — Так жарко и во рту пересохло…       Он выглядит беззащитно и трогательно. Ему хорошо и плохо одновременно, его тело больше ему не подвластно. Юнги всему виной. — Принести воды? — предлагает виновник. Отчего же нет?       Альфа покидает его во всех смыслах. Сквозняк из приоткрытой двери охлаждает вспотевшую кожу, а внутри Чимину становится пусто. И свободно. Это ощущение парнишка испытал ещё после первого раза. Он не смог подобрать ему название, но после потери девственности он стал чувствовать себя лучше, потому что стал свободнее в своих желаниях и фантазиях. Он получил новые возможности, поэтому так и назвал. И сейчас, когда Юнги вернётся, он свободно в него проскользнёт. Мысль о лёгкости того, что раньше было таким сложным, по-настоящему завораживала.       Чимин жадно пьёт из кружки, смачивая пересохшее горло и губы, Юнги пьёт тоже. И ложится под удивлённым взглядом омеги на спину, удобно укладывая плечи и голову на подушки. Альфа долго смотрит на него, пока Чимин дрожащими руками стирает со лба пот. Неужели… Уже всё? — Сядь на меня сверху, — он нарушает тишину и хлопает по своим бёдрам у паха. — Зачем… — Мы поменяем позу. Теперь ты сядешь на меня так, чтобы член смог свободно войти. Называется поза наездника. Иди же, милый.       Ну конечно он идёт. Краснеет щеками, когда перекидывает свою тонкую ногу и опускается ему на живот ягодицами. Они уже пробовали подобное… В доме лекаря, когда Юнги только-только пришёл в себя, Чимин так же сидел, только ниже, на бёдрах, и работал руками. Вот только тогда они были одеты, тогда Юнги сам сидел и крепко обнимал, позволяя спрятать смущение у его шеи. Но теперь они полностью обнажены, альфа лежит и смотрит на него сверкающими, заинтересованными глазами, а мокрый орган скользит между его ягодиц безо всяких преград…       Дрожь сотрясает осердие. — Смажь, Чиминни, и медленно опускайся на член.       Омега принимает открытую баночку, осторожно водит по стволу мокрой ладонью, заведя руку за спину. Юнги придерживает себя у основания и покровительственно кладёт руку на мягкое бедро, пока мальчик, чувственно приоткрыв губы, принимает миллиметр за миллиметром… Брови заламываются, срывается тихий стон. — Совсем по-другому ощущается, да? — Да-ах…       Он теперь как будто насажен. — Теперь нужно двигать бёдрами. Плавно, не спеша. Вверх и вниз.       Чимин пробует приподняться. И теряет равновесие, шаря руками по его торсу. — Боже… Как?       Юнги смотрит на него снизу вверх и усмехается этому «боже». Бог… Его бог восседает прямо перед ним — раскрытый и божественно прекрасный. — Я помогу тебе. Опирайся на мои руки.       И дальше было движение — то самое, которое слилось воедино и размыло сознание. Чимин старательно двигал бёдрами, когда приноровился, Юнги порой перенимал инициативу, опирался на ноги, толкаясь самостоятельно, а омега ложился ему на грудь, одаривал тягучими поцелуями, гладил соски, обнимал и вновь оказывался сверху, размеренно подмахивая бёдрами, словно по правде своё объезжая. Мужчина придерживал его за ягодицы, направлял. После краски окончательно сгустились. Чимин стоял на коленях, уперевшись руками в постель — так спариваются животные, но это ничуть не смущало. Юнги просил его прогнуться в пояснице и всё так же двигался, гладя спину, и неизменно целовал.       В какой-то момент омега оказался вновь на лопатках и Юнги был чуть менее бережен. Сквозь пелену желания Чимин видел, как его глаза горели возбуждением, руки сжимались в кулаки со вздутыми венами под ними. Он чётко двигал бёдрами, целовал его совсем по-другому: более жарко, глубоко, развязно. Но Чимин вовсе не был против, он уже был согласен на всё. Он чувствовал себя таким слабым, но сам дёргал бёдрами вверх, тянулся к губам и влажно целовался. Омега помнит себя, лежащим на боку, и альфу, хлёстко вбивающегося сзади. Самая удобная поза для сцепки, — так ему пояснили. Юнги ничего от него не просил: просто брал и отдавал, кружил его в этом древнем, чувственном танце. В какой-то момент Чимин оказался на животе — тогда он уже расплавился в своём личном безумии и даже пролил немного слёз от сильнейших чувств, волновавших сердце. Грудь горела, горели щёки и снизу тоже жгло пламенем. Альфа накрывал его сверху, кусал за загривок, словно они и правда утонули в животной страсти, и непреклонно, неумолимо толкался позади.       Так быстро, так отчаянно… Голос сипел, мышцы натягивались, нежная плоть внутри звенела струной, от каждого толчка даря наслаждение.       На пике нет ролей, нет нежности, не так ценны прикосновения. Здесь движение, одно лишь движение, которое совсем скоро, совсем…       Бесконечно долго омега мял простынь: хотел, чтобы быстрее всё кончилось, и в то же время хотел так ещё, пожалуй, вечность и чтобы потеряться в ней. Но Юнги схватил за пояс, поставил его на колени, сорвался на бешенный темп, крепко держа за вспотевшие бёдра. — Поласкай себя, Чимин, я скоро кончу. — Я тоже…       И это были последние слова перед тем, как сжать свой член и раствориться в бесконечности вслед за целым миром.       Задыхавшийся, заезженный Чимин лежал на животе с раздвинутыми ногами, смотрел в сторону и в никуда, пока альфа тяжело дышал за спиной, доводя себя до разрядки. Юнги стонет — низко и несдержанно. Под пахом Чимина холодеет мокрое пятно, но омеге всё равно — он переворачивается на спину и широко расставляет ноги, давая насмотреться, предлагая ещё больше перепачкать свой гладкий живот.       Стреляющие горячие подтёки воспринимаются самым интимным признанием в любви. Несколько капают и стекают по омежьему опавшему члену — как завершение откровенно-развратной картины. Юнги нависает над ним, впивается в губы, чтобы напоследок догнаться самым дорогим и пьянящим алкоголем. Он бы его ни за что сейчас не отпускал, он бы с ним снова и снова… любился.       Но сил нет, альфа словно позабыл, как такой секс выматывает, да и Чимин… Голодавшему нельзя давать сразу так много пищи, организм просто не выдержит. Они растянут удовольствие, у них теперь всё время мира. Юнги обтирает его полотенцем, бессильно валится рядом, пока Чимин сводит дрожащие ноги и думает, как в следующий раз они отдадутся любви.       Он хочет стоя, прижатым к стене, хочет попробовать будучи опьянённым тем терпким соджу, хочет у реки на природе и там, где была бы опасность быть замеченными… Ему всего шестнадцать, он желает так много и немного сходит с ума. Он хочет свои оргазмы.       Он знает, что Юнги обязательно их ему подарит.