You're mine

— Ты посмотри, ТэТэ, они такие милые… — шепчет Чимин, лёжа на траве и жмурясь от яркого майского солнца. Он толкает в бок Тэхёна, который разлёгся рядышком на животе и уже с пару минут дремлет, уложив вихрастую голову на руки.       Они только что закончили сеять рис, теперь можно и спокойно отдохнуть, прежде чем идти купаться в речке. — Вот мне интересно, они снова ссорятся или это у них игры такие, а? — вновь бормочет Чимин, на пару с проснувшимся Тэхёном поглядывая на их детей, что играют под берёзой в нескольких метрах.       Омеги всю прогулку наблюдают с неподдельным интересом за этим увлекательным действом. Сначала всё начинается вполне мирно и поистине умилительно — их чада сидят рядышком и играют с деревянной лошадкой. Но вот небольшая игрушка оказывается вырванной из рук маленькой омежки, а мальчик отбегает прочь с трофеем. И теперь маленький альфа смеётся заливисто, убегая подальше от дерева. Он знает, что девочка младше его, а потому ступает ножками по траве ещё неуклюже, неуверенно, она не так проворна, чтобы его догнать. И, чувствуя превосходство, альфа нарезает, хохоча, круги вокруг берёзы. Вот только омежка себя в обиду уж точно не даст и своё даже у такого взрослого альфы отбирает, когда тот наклоняется к ней, всё-таки упавшей на попу, чтобы девчушку подразнить. Но подразнить не выходит, потому что мальчику, вдруг, увесисто прилетает кулачком прямо по макушке. И всё — слезы, сопли, детский плач. — Юнсок-и-и, — оглашает Тэхён всю округу своим низким звучным голосом, подзывая к себе сынишку. Чимин с ТэТэ хохочут во всё горло, свои слёзы утирая, когда маленький альфа трёт ушибленную голову, подбегает к папе и обнимает его ручками за шею, хныча. А Чимин, подавляя смех, поднимается и идёт к берёзе за дочкой, предвкушая, как они в очередной раз будут мирить своих детей. — Юнсок-а! Зачем ты обижаешь Таён? Ну как же так? — спрашивает Тэхён у вытирающего слезы и понурившего голову мальчика. — Она меня бьёть! — с хныканьем отзывается детский голосок. И мальчик смотрит обиженно на папу и возвращающегося дядю Чимина, не понимая, почему ругают его. — Конечно бьёт! Ведь ты обидел её, отобрав игрушку. Ты же такой большой альфа, а отбираешь у маленькой омеги игрушку, как тебе не стыдно? — Мы же иглали… — тянет маленький альфа, надувая губки. — Поделом тебе такие игры, мы всё видели, — качает головой Тэхён, строго сведя брови. — Прежде чем взять чужое, нужно спросить. А ты просто отобрал лошадку и Таён обидел, хотя должен защищать её, потому что ты старше и сильнее. — Но удалила меня она! — возмущается раскрасневшийся мальчик, рассматривая траву под босыми ногами. — Если альфа омегу не защищает и не заботится о ней, то омеге приходится самой за себя постоять. Вот и ходи с шишкой, будет тебе напоминание, как вести себя с омегой. А теперь извинись, Юнсок-и. Таён тебе как родная сестрёнка, ты должен о сестре заботиться, а не обижать. Ты же любишь её, малыш? — Юблю, — соглашается мальчик, посматривая на омежку в руках у Чимина. — Значит, обними и извинись. — И ты тоже извинись, Таён-а, — говорит Чимин, ставя дочку на ноги и к мальчику подталкивая. — Драться не хорошо, нужно всегда пользоваться словами.       И омеги чуть ли не пищат от умиления, когда малыши обнимаются, бормочат свои нескладные «плости». А после, омежка перестаёт смешно дуться, смягчается, даже альфе лошадку протягивает и его голову ладошкой потирает, извиняясь снова. — Вот откуда это у неё? — спрашивает Чимин, улыбаясь и снова растягиваясь на траве, как только дети вновь плюхаются на попы под излюбленной берёзой. — Я кулаками махать не учил, Юнги уж тем более.       А Тэхён лишь пожимает плечами и бровями поигрывает, на что младший омега хохочет. — В кого они, скажи мне? — интересуется Чимин сквозь смех. — Мы такими уж точно не были. — Бро-ось. Я Хосоку много капризничал, особенно, когда он только начал за мной ухаживать. Да и ты послушным и пушистым не был. — Но мы с Юнги всё равно реже ругались и всегда быстро мирились. Денёк-другой и уже обжимались в каком-нибудь углу. А эти же, изо дня в день… — Вот и они как вы будут, дай только подрасти и всё, глаз да глаз за ними. Ну и парочка получится! — Думаешь, всё-таки истинные, хён? — Надеюсь, Чиминни, — отвечает, вновь прикрывая глаза, Тэхён и укладывается удобней на траве под ярким вечерним солнцем.       Вот так Чимин и проводит дни с дочкой бок о бок уже полтора года. С того самого зимнего вечера, когда он впервые смог назвать себя папой.       Надо сказать, что не всё сразу тогда сложилось благополучно. На самом деле, парнишка не любит вспоминать первые месяцы после родов. Чимин не ждал, что жизнь станет лёгкой и простой, он знал, на что шёл. Но тогда всё равно было как-то обидно, слишком тяжело и очень страшно.       Обидно было от того, что стало с его фигурой в совсем ещё юном возрасте. Раньше омега мог похвастаться стройностью, красивой кожей, густыми волосами, гладким торсом, животом и бёдрами. А после рождения дочки он даже перестал смотреть на себя в зеркало. Боялся, ведь то, что он там увидел, действительно напугало. Волосы вдруг не катастрофично, но видимо поредели и иссушились, вместо бархатистой кожи, которую так любил оглаживать Юнги, у него оказались растяжки на бёдрах и животе, а сам живот отчего-то долгое время упорно не хотел становиться снова красивым и плоским. Чимин даже поплакал в плечо альфе как-то ночью, потому что не хотел быть таким в свои семнадцать, когда он должен радовать глаз, цвести и пахнуть. Юнги пришлось приложить много усилий, чтобы убедить омегу, что тот для него по-прежнему невероятно красив и любить он Чимина меньше не стал из-за изменившейся от беременности фигуры, что он понимает, какой ценой вынашиваются и рождаются дети.       Но если обида на весь мир довольно быстро прошла и организм постепенно восстановился, то вот страх от омеги уходить не спешил. Парнишке новая роль была уж слишком непривычна.       Чимин день и ночь проводил с младенцем, обучаясь правильно держать его, кормить, менять пелёнки, купать, но уж точно весь первый месяц он никак не мог поверить в реальность происходящего. Он вместе с мамой возился с малышкой, ни на шаг не отходил, посвящая дочке всё своё время.       Вместо прогулок с друзьями была стирка, уборка и походы к лекарю, вместо чтения и любимого кружка — ранние подъёмы под звонкий плач и компания, состоящая из усталого вечерами, а оттого молчаливого Юнги, редких гостей и невнятно угукающего младенца.       За повседневной суетой принять и по-настоящему осознать то, что теперь у него есть ребёнок, которого он родил, которого теперь будет растить и оберегать ещё долгие годы, было действительно не просто, не говоря уже о том, чтобы почувствовать любовь к так неожиданно появившемуся и занявшему большую часть жизни крошечному существу.       Но всё сложилось само собой. Чимин очень скоро привык. Вот так вдруг в один день он открыл глаза и почувствовал себя абсолютно счастливым от вида ребёночка, привычно сопящего прямо около его груди. Это было необычное утро, потому дочка вдруг решила поспать подольше, а вот молодые родители привычно поднялись, как по часам, ни свет ни заря, ещё до первого детского плача. И омега лежал, переплетя с Юнги ноги, смотрел на крохотное чудо, осторожно пальцами оглаживая его пелёночку, и понимал, будто впервые, что этот человечек по-настоящему его.       Чимин поверить не мог своему только осознанному счастью, он даже поплакал немного и чуть не разревелся сильнее, когда Юнги стал утирать подушечкой пальца слёзы с его щёк. А после, греясь в объятиях альфы, улёгшегося сзади, чувствуя его поцелуи в затылок и шею, Чимин думал, что происходящее и впрямь единственно верный для них путь. Ведь, несмотря на все трудности, непривычность положения и пока страшащую ответственность, у их с Юнги любви не могло быть иного продолжения, чем то, что открывает свои зелёные глазки, начинает звонко хныкать, шевеля крохотными ручками, но после вмиг успокаивается и хихикает забавно, отвечая заливистыми повизгиваниями на папины поцелуи в животик.       А дальше время взяло стремительный разбег. Для омеги стали чем-то привычным ночные подъёмы к дочке, у которой резались первые зубки, как данность воспринималась обязанность не забыть дать лекарство от коликов в животе, не отягощали больше мелкие ежедневные хлопоты и не так сильно бил по ушам детский плач. Чимин даже ловил себя на мысли, что скучает по малышке и чувствует себя одиноко в доме, когда Таён забирала к себе бабушка, давая сыну возможность немного выдохнуть, выспаться, встретиться с друзьями и побыть с альфой наедине.       В этой кутерьме, стремительно несущейся куда-то, случились первые шаги навстречу раскрытым рукам улыбающегося Юнги, и первая простуда, которую Чимин будто сам переболел, отдав ей львиную долю своих нервов, и первое отчётливое «папа», брошенное недовольным визгом в след, когда Чимин забрал отстирать от каши любимую куклу, которую малышке сшила бабушка.       А теперь вот раз — и полтора года позади, пролетели, словно одна секунда. И сейчас дочка, которая вот только была крошечным малышом на руках растерянного Чимина, уже бегает уверенно на ножках по кухне, бьёт доставучего соседского альфу, упорно о чём-то болтает, топоча по траве и заставляя папу смеяться над своим детским едва понятным лепетом.       Чимин такую теплоту в груди чувствует, когда любуется по утрам на девочку, расчёсывая и заплетая её густые чёрные волосы, которыми она явно в Юнги, когда целует симпатичные щёчки, точно перенятые от самого Чимина, когда наблюдает за тем, с каким интересом исследует маленький ребёнок мир вокруг и как стремительно развивается, удивляя с каждым днём всё больше своих родителей. Парнишка смотрит, порой, вместе с Тэхёном на их детей и ощущает в душе гордость за то, что теперь он так же, как и старший омега, растит свою дочь. — Иди сюда, красавица, — раздаётся позади приятным низким тембром.       Юнги опускается на колени рядом с омегой через мгновение и подзывает к себе Таён. — Я сначала подумал, что ты это мне, — замечает Чимин ворчливо, смотрит в глаза обидчиво, но с хитрой искринкой и губы поджимает, притворно вздыхая. Но всё недовольство рукой снимает, когда омега опомниться не успевает, как оказывается притянутым к груди и получает крепкий поцелуй в губы. — Люди же, Юнги… Таён смотрит…— бормочет омега, отстраняясь и с колен слезая. Щёки в миг алеют, даря Чимину особое очарование, которое Юнги просто обожает. Он знает, что омега не любит целоваться на людях, но посмущать Чимина — это эстетическое удовольствие в чистом виде. — Пусть смотрит, как сильно я люблю её папу, — шепчет альфа на ушко, цепляя мочку губами. Он притягивает омегу за шею обратно и оставляет очередной поцелуй на мягких губах.       А Чимин наслаждается на самом деле и от альфы едва отрывается. Да и то только из-за тэхёнова недовольно-ворчливого «ну и противные же вы».       Ужинать домой они направляются привычно вместе. Ближе к вечеру Юнги, вопреки усталости, ведёт своих омег купаться на речку, потому что никакое желание выспаться и понежиться в кровати часов так двенадцать не сравнится с желанием побыть со своей семьёй.       Альфа ведь не меньше Чимина старается уделять внимание дочке, в которой души не чает и любит свою маленькую непоседу так сильно, что не понятно, возможно ли кому-то любить своего ребёнка сильнее.       Юнги бросал всё на свете и мчался домой, если Чимин один не справлялся. Он, несмотря на тяжёлую работу, наравне с омегой не спал ночами, подскакивая на кровати от детского плача со своим сонным «лежи, я сам». Он своими руками мастерил девочке игрушки, например, ту обожаемую малышкой лошадку, которую отец подарил ей на один годик вместе с бабушкиной куклой. Альфа даже научился варить каши, менять пелёнки и выучил пару колыбельных. Юнги мучился добровольно, неуклюже напевая незатейливые мелодии в попытках уложить спать капризничающую малышку, пока Чимин, у которого пением детей успокаивать получалось на раз-два, с его-то нежным проникновенным тембром, занимался домашними делами.       Юнги очень старался облегчить Чимину принятие себя в новой роли, всячески поддерживал, следя за его душевным состоянием, когда омега ни с того ни с сего начинал грустить и сомневаться.       Порой мальчишке взбредало что-то в голову и он ходил в расстроенных чувствах, кусая губы и хмуря лоб, и спрашивал — рад ли альфа, что он родил омегу, счастлив ли Юнги с ним и дочерью, ведь им приходится нелегко… А мужчине на это оставалось тяжело вздохнуть, усадить Чимина на свои колени, обняв покрепче, и убеждать, улыбаясь, что дочке он рад безумно, что ему очень даже по душе судьба такая — омег выращивать, ведь жить в доме, в котором ходит столько красоты — одно удовольствие. Чимин улыбался тоже и в этих словах ничуть не сомневался. Он успокаивался и потихоньку осознавал, что и впрямь грустить совсем не о чем и у них по-прежнему всё хорошо.       Альфа невероятно счастлив сейчас, лежа в приятной дремоте на песке и посматривая изредка на не менее счастливого, улыбчивого Чимина, который, наконец, себя преодолел и почувствовал уверенность. Омега не стесняется больше своего тела, которое стало таким, каким было, будто не тронутым беременностью. Чимин запросто верхнюю одежду с себя скидывает и забегает в речку с Тэхёном наперегонки. А Юнги не может оторвать взгляд. Ведь изгибы омежьей фигуры, совсем не скрывающиеся под мокрой тканью сорочки, стали ещё чувственнее после родов, а лучистый взгляд Чимина, словно сияет теперь ярче, привлекательнее, не говоря уже об аромате, что так неожиданно раскрылся совсем новыми манящими нотками.       Мужчина как-то совсем недавно, проходясь губами по его гладкому бедру, не удержался и всё-таки бросил своё исчерпывающее «ну я же говорил, что восстановишься». Потому что Чимину и впрямь надо меньше надумывать на себя, ведь он слишком молод, чтобы переживать о подобных вещах.       И Юнги очень душу греет сейчас то, что его старания не прошли даром и мальчишка поверил, наконец, в себя и их определённо светлое будущее. — Идёте сегодня на праздник? — спрашивает младшего омегу Тэхён, обтираясь от холодной влаги и накидывая рубаху. Он подсаживается на песок поближе и отдаёт сына Юнги, который уже возится с дочкой, вылепливая с ней фигурки из гладких камней и мокрого песка. — Конечно, а вы разве нет? — Не знаю… Нормально ли, что мы там будем? Мне ведь двадцать четыре и у меня семья давно, а там все ещё подростки без пары. — Да ладно тебе, хён! Пойдём! В прошлом году его и так отменили из-за разлившейся речки, но в этом нужно поучаствовать! И я тоже с семьёй, но мы же никогда на этом празднике не были. Я думаю, нам разрешат остаться посмотреть, что да как, — кивает Чимин и думает, не пора ли уже идти наряжаться и плести венки вместе с другими молоденькими омегами.       Прошло уже почти два года, как они живут в магической деревне, но Чимин до сих пор ловит себя на мысли, что узнаёт об этом месте всё новые и новые подробности. Например, как несколько дней назад он услышал от друзей о празднике весенних встреч, что каждый год проводится в тёплую майскую ночь в новолуние.       Буквально на днях парнишке рассказала о нём подруга из их кружка, которой уже, как Чимину, исполнилось восемнадцать, но она ещё не знает своего альфу. А потому девушка эту особую ночь ждёт с нетерпением. Ведь по приданию именно в неё чаще всего встречаются истинные пары.       Это даже не придание вовсе, а настоящая правда, потому что многие живущие здесь предназначенные открывались друг другу в эту удивительную пору.       Чимин очень радуется, когда ближе к ночи им с Тэхёном не отказывают и разрешают остаться в кругу юных незамужних омег, которые будут учувствовать в обряде. Он вместе с ними наряжается, принеся из дома свой свадебный ханбок, который, к радости, он пока никому не передал. После они с омегами плетут венки каждый из своих цветов и крепят к ним по свечке, чтобы те не потерялись, когда будут спускаться ночью вниз по тёмной воде.       Чимин плетёт белый венок из веточек камелии, растущей в саду у их с Юнги дома и крепит один цветок к своему наряду. По традиции во время обряда альфы не должны знать, чей веночек они поймали в воде. Судьба сама укажет им путь и даст в руки нужный. А уж правильность своего решения они проверяют после, когда встречаются с омегами на гулянии и узнают в толпе свою судьбу по цветку на одеянии.       Но у них с Юнги всегда всё получается немного не так, как у других, и потому Чимин альфе заранее шепнул про белую камелию, а цветок к груди прицепил, потому что так нужно и смотрится это красиво.       И теперь парнишка совсем не волнуется, в отличие от других омег, которые стоят вместе на верхнем краю деревни по колено в воде и осторожно пускают вниз по течению близ берега свои рукоделия. Разноцветные венки плывут медленно и постепенно скрываются маленькими огоньками в дали за камышами, оправляясь прямо к альфам, что ждут их внизу.       Омеги ёжатся от сгущающейся темноты, пугаются ухающей совы и тёмных ветвей, колышущихся ветром. Они уходят от воды, волнуются и ждут, что сегодня в этот тёплый особенный вечер судьба их услышит и укажет на нужного человека. Что веночек доплывёт, не запнётся о камень или ветку, не порвётся и не утонет, намекая, что ещё не время. Если так случится, то после речного обряда те, кому встретиться с истинным пока не судьба, соберутся вместе глубокой ночью и будут гадать на суженного после гуляния. Омеги станут призывать его в комнате, освещённой свечой, будут просить показаться в зеркале, прийти во сне или явить свой образ расплавленным воском на воде.       Чимин отчего-то начинает волноваться вместе с остальными, несмотря на то, что ему не нужно гадать, ведь его истинный с ним с самого детства. Но парень всё равно с ёкнувшим приятным сладким спазмом в животе вспоминает, как он сам, будучи мальчишкой, с нетерпением ждал, узнав, что имеет предназначенного. Как не мог маленький омега, порой, спать ночами, и прикладывал ладошку к груди, в которой сильно волновалось сердце после объятий перед прощанием с только появившимся в его жизни альфой. Как Чимин тогда пытался не улыбаться глупо в потолок и не думать об одном человеке, с которым только-только познакомился, немного сблизился и в которого впервые влюбился.       Омега успокаивается, чувствует тепло там, где секунду назад было волнение, и улыбается, думая есть ли разница, доплывёт ли его венок? Зачем же он им, если не так давно на этом же месте омега сам плыл в лодке к своему альфе, чтобы обвенчаться с ним под полной луной.       Вот тогда было по-настоящему волнительно сидеть в ней, рассекающей тихую воду, смотреть на звёзды и луну, что отражались красивыми бликами в тёмной ряби, и расправлять без конца белые складки своего одеяния, сжимая в ладони вишню, что должна была заменить кровь от метки.       Тогда был мандраж и мурашки по коже от царящей атмосферы — тихой глубокой ночи, луны, выглядывающей из-за сизых дымчатых облаков, сверкающего тонкого покрова снега и плеска ещё не замёрзшей воды.       Когда они пристали к берегу волнение куда-то ушло и стало очень весело петь свадебную песню, идти с фонарями по тёмной роще, бегать от альф, сверкая белой узорчатой одеждой и путая их. Было невероятно приятно, когда Юнги долго бегать не дал — поймал спокойно за руку, сжал запястье и повёл на поляну венчаться.       И позже так здорово было остаться с альфой наедине и насладиться друг другом, не думая ни о чём. Так, как им обоим было привычно. Тогда прошла лишь неделя после родов и эта ночь как раз была словно исцеляющей для омеги, она была первым шагом, чтобы принять новую жизнь и расставить для себя всё на положенные места.       Они целовались уж точно половину ночи, другую просто лежали молча, обнимаясь и обмениваясь нежностью и теплом. А после Чимину захотелось поблагодарить Юнги за его отзывчивость, за такую огромную помощь и чуткое внимание к нему и их новорождённому ребёнку. Ведь омега и впрямь чувствовал себя лучше, зная, что не брошен с трудностями наедине и ему в любую минуту есть на кого опереться.       Из-за не восстановившегося организма омеги, они не могли позволить себе всего, чего так хотелось обоим в первую брачную ночь. Но парнишка всё равно выход нашёл — зацеловал губы мужчины, шею и торс, спустился дорожкой поцелуев к животу и пробормотал смущённо, что он ничего не умеет, не знает как правильно, но хочет для Юнги научиться.       Он постарался доставить альфе удовольствие совсем по-новому. И, честно говоря, такое смутило даже Юнги, потому что как-то не верилось, что подобную ласку дарил его Чиминни. Однако омега удивлял не первый раз. Порой, случалось так, что из невинного мальчишки с любопытными, широко раскрытыми глазами, Чимин превращался в того, кто может с ума свести одним взглядом из-под опущенных ресниц, кто заставит желать его одним словом, которое слетает с пухлых губ и звучит на ухо высоким приглушённым тембром, или до исступления доведёт одними руками, которым доступ к телу альфы есть всегда и всюду, и которые не стесняются этим пользоваться.       Юнги до конца поверить не мог, что две таких разных натуры — очаровательно-наивная и уверенная, напористая, манящая могут уживаться в одном человеке. Но как тут не поверить, когда зарыться пальцами в белокурые волосы, затылок направляя, и после забыться окончательно в ощущениях, его заставляет милый любимый омежка. Чимин старается, схватывает мгновенно, губами и языком творит что-то невыразимое и быстро доводит альфу, явно не готового к подобному, до той грани, что топит мужчину с головой в неконтролируемо бушующем удовольствии.       Чимин долго смущался после той ночи и не сразу решился повторить. Однако сегодня определённо нужно, ведь эта ночь такая же особенная. Но растворяться друг в друге они будут позже, а пока парнишка бредёт к рощице, где омеги будут ждать альф с найденными венками, а кому-то из них сегодня доведётся встречать свою судьбу.       Он свою тоже встречает. В Юнги Чимин не сомневался ни сколько, а потому улыбается широко и к себе мужчину притягивает, а тот надевает ему на голову мокрый веночек из белой камелии. — Сам ко мне в руки попал, веришь? — говорит своим низким голосом на ухо альфа. — Верю. — Вот, маленький, уже в который раз мне свыше подтверждают, что я ничуть не ошибся — ты мой. — И ты мой. — Конечно. — Красивый обряд, да? И праздник такой удивительный… Неужели это и впрямь не легенда и предназначенные встречаются в эту ночь? — А ты помнишь, когда я встретил тебя? — Весной… — Да. Тебя судьба мне подарила тёплым майским вечером с чистым небом без луны.