Эй, выкидыш!

Северус, чуть улыбнувшись, вылил в омут памяти сверкающее воспоминание из хрустального пузырька, провел по поверхности, уходя в него, чтобы отдохнуть именно в том времени, когда он мог быть счастливым не за кого-то, а за себя. Снейп опустился на траву, срывая травинку, наблюдая, как два человека— рыжеволосая девушка и темноволосый юноша качаются на качеле, переговариваясь, смеясь. Девушка то и дело заправляет выбившуюся прядь за ухо, это явно смущает парня. — Сев, ну чего ты? — Лили снова заливается смехом, соскочив с качели, хватая его за руки, утягивая в какой-то только им хорошо известный танец, в котором в подтанцовке были пушинки одуванчиков и стрекозы. Ничего искреннее этого танца не существовало никогда. Северус всегда любил, когда они возвращались из Хогвартса, потому что сколько бы им не было лет, что бы не было в школе, три месяца у них были лишь они сами. Они были вдвоем против жестокого мира, чересчур любящих родителей Эванс, ненавидящей ее сестры, жестоких родителей Снейпа. В десять, в двенадцать, в шестнадцать и последний раз в семнадцать. — Северус… — Лили остановилась снова убирая прядку, смотря в глаза. — Ты ведь знаешь, я скоро замуж выхожу, — так тихо, словно бы она сожалела о своем выборе. — Знаю, Лили, знаю… — И это наша последняя встреча, но, кое-что… Посмотри на меня, — она мягко взяла его за лицо, оглаживая большими пальцами скулы, ласково улыбаясь. — Ты все еще мальчик из Паучьего тупика, который дал мне поверить в сказку и помог сказке стать реальностью, — Эванс прикрывает глаза, опускаясь в траву, вынуждая Снейпа сесть тоже. Сидя друг перед другом они долго молчат, не желая нарушать интимность момента. Не отвлекало ни стрекотание стрекоз, ни пушинки, что садились на нос, вызывая щекотку. В какой-то момент Лили, опустив ресницы, переплела их пальцы, уголки губ дрогнули. — Сев, посмотри на меня, — и прежде чем Снейп успел что-либо сказать, коснулась своими губами его, обвивая тонкими ручками покрытыми веснушками его шею, прижимаясь. — Ты всегда будешь первым, кого я любила, Сев… Все вокруг смешалось в круговороте, унося то теплое лето, запах полевых цветов и нежного девичьего тела. Дальше Снейп никогда не смотрел, не мог опорочить честь мертвой девушки. Лили отдала ему свою невинность там в поле, шепча слова любви, иногда тихонько плача, а после, кутаясь в его мантию просто заливаясь безмолвными слезами. Больше они не встречались ни разу, а через месяц она вышла замуж. Опустившись в кресло, Северус налил себе огневиски, выпивая его залпом. Каждый год, когда вся школа счастливо носилась с тыквами и воплями «кошелек или жизнь» он пил в одиночестве, не удосуживаясь контролем за студентами и ночными патрулированиями. — Гриммо, 12! — он кинул летучего пороха в камин, почему-то именно сегодня хотелось быть не одному. Сириус пел, играя на гитаре, периодически прикладываясь к бутылке дерьмового пива, он, аврор, единственный гриффендорец из Блэков до сих пор не мог справиться с утратой лучшего друга. — Пьешь в одиночестве? — Снейп был готов и к заклинанию, и к бутылке, и к громкой, грязной ругани, но не к тому, что на него, за день в который раз постаревшего лет на пять с синяками под глазами и перегаром посмотрят с таким пониманием и, махнув на огневиски в руке, попросят оставить, потому что у него, Сириуса, кончилось хорошее пойло. — Ты любил ее? — Блэк пьяно щурился, опрокидывая бокал с виски, утирая лицо, вспотевшее от прилившей к нему крови. — И ненавидел его, но все равно скорбишь по обоим, почему, Нюниус? — Потому что она любила его, разве не понятно, псина? — Северус усмехнулся, откидываясь на спинку кресла, зевая, развязывая галстук. — Почему ты так боготворишь Дамблдора? Это ведь из-за него тебе пришлось пять лет просидеть в Азкабане, пока тебя полностью не оправдали и не упекли Хвоста, — Снейп усмехнулся, вспоминая, как был вынужден самолично тащить Питера в Министерство и поить Веритасерумом, потому что в тот момент Лорд был обязан сидеть дома без возможности выйти. Снейп до сих пор не знает, как у него вышло выбить в наказание себе лишь ограничение колдовства и домашний арест. Кажется, тогда колдомедики оправдали его тем, что он был невменяем и в состоянии аффекта из-за боли расколотой души. А адвокат последним козырем завел маленького Гарри, что кинулся Тому на шею и испуганно посмотрел на судей — зал был готов отпустить Марволо вообще без наказания, как и сами судьи, защитка юного Реддла-Певерелла работала на всех без исключений. — Веришь-нет, давно бы убил старика, не паси его столько авроров разом, — Сириус сонно усмехнулся, опуская тяжелую голову на плечо северусу, засыпая. Тот лишь закатил глаза, продолжая пить один, но с каким-то непонятным спокойствием на душе.