Отсутствие

       Это так невыносимо — жить, просыпаться по утрам и вдыхать свежий, даже слегка прохладный воздух, открывая в квартире окно. Так невыносимо — каждый раз смотреть, что происходит, что случается и как заканчивается. Хотя… Не сказать, что этот кошмар заканчивается. У него даже нет середины, чтобы так высоко заявлять о конце. И это проедает мозг…       Просто выскребает каждый нервный отросток, заставляя сожалеть о том, что подумал насчёт этого. А в то время, как тебя поглощают эти далеко не приятные мысли, ты вовсе не замечаешь, как может пройти немало времени. Сутки, недели, месяцы… И всё это уходит лишь на раздумия… POV Tom       Если честно, то, может, это действительно приятно — ощущать прохладный ветерок на коже, что после вызывает лишь мелкую дрожь, заставляя плечи невольно вздрогнуть, но это не мешает, не отторгает…

Особенно если ты стоишь на крыше многоэтажного дома…

      Уже нет другого выбора, ведь он единственный. Уже вовсе не хочется поворачиваться назад и медленно, не торопясь, уходить, перебирая подошвой далеко не новой обуви мелкие частицы либо камешки раскомканного на части бетона.        И вот, я стою на краю этой, наверное, крепкой крыши и стараюсь вовсе не смотреть вниз. Почему же? Страшно, может быть… Хотя вовсе нет оснований, чтобы бояться умереть, если этого так хочется… Но это не точно.       Голова, почему-то, запрокидывается назад, руки же вытягиваются в ровную горизонтальную линию под ровным углом над поверхностью. Но неважно… Правая нога немного выносится вперёд, за край крыши, протягивая носочек ещё дальше. От такого расклада вес тела может поддаться немного вперёд, — и всё закончится…       Я перестану так мучиться, перестану каждый раз, просыпаясь, вдыхать кислород в той комнате. Перестану смотреть на этот до дрожи прекрасный город через чёрный цвет своих глаз, которые я так сильно ненавижу… Я упрощу свои трудности…* — Наконец-то… — шепчу я, всё-таки опуская голову вниз, дабы лишь посмотреть…        Где-то внизу разъезжают машины в восемь утра. Это люди торопятся на свою работу, дабы обеспечить себе и своим родным жизнь, хорошую жизнь… Увы, в ней деньги решают далеко не всё…       Кто-то радостно бежит, держась за руку своих родных, вперёд, радуется каждому мгновенью его жизни. Интересно, у него сильно испортится представление об этом мире, если он увидит, как летящий с бешеной скоростью человек с грохотом приземлится на асфальт либо на крышу автомобиля, точно проламывая основание вплоть до резких потрескиваний в стёклах?.. Я бы всё… запачкал кровью.       И ведь они не знают, не видят даже, ведь слишком высоко… Они просто не знают о том, что спустя секунды рядом с ними может рухнуть труп, направляя в неизвестное никому направление стеклянные и безжизненные глаза.       Где-то может идти маленькая девочка, но ведь она заплачет, если увидит хотя бы каплю крови, потому что не переносит этой картины. И будет жалко, если она в истерике будет вытирать маленькими ручками мокрые дорожки на её слегка покрасневших щёчках, стараясь не смотреть на весь этот ужас, но не получится… Она, оцепеневшая от страха, продолжит, точно парализована ядом, наблюдать за истекающим кровью трупом, разорванной плотью либо же пробитым черепом.        И она может после всего этого дерьма попасть в психиатрическую клинику…

Может, конечно, но…

— Да где тебя носит, Риджуэлл?! — я слышу довольно знакомый раздраженный голос, что издаётся где-то из небольшой комнаты на крыше здания.        Он вечно уверен в себе, в своих действиях и вечно думает, что всё всегда пойдёт именно так, как он того пожелает. В металлического цвета глазах всегда читается некая похоть и горящее желание поставить новую и совсем не достижимую цель, которую он вскоре, на моё удивление, выполнит. Иногда это даже поражает меня… Но именно под словом «иногда» я имею ввиду «всегда», ведь этот парень действительно невероятный, что просто это может сносить крышу, и…

…это жутко, просто неистово раздражает…

       И именно из таких представлений я решил запомнить его — Торда Ларссона -, что мог выражать на своём лице некую то ли угрозу, то ли расслабленные черты, почему-то внушающие именно доверие… Это тоже бесит в нём, а если я буду точен, то бесит в нём абсолютно всё… — Вот чёрт… — прошипел я, возвращая ногу и руки в обычное положение. Я, словно по какой-то команде, поворачиваюсь назад, но обоснованный ответ всему этому — этот норвежец может закатить серьёзный разговор, что каждый раз выносил мозг, чего вовсе не хотелось.        Даже непонятно, почему он тогда решился помочь мне, почему просто не послал с моими проблемами куда подальше и не ушёл. И иногда это внушает мне о том, что он, может быть, и не такой уж и плохой парень, но это полный бред… — Ларссон, я тебя ненавижу!.. Даже умереть нормально не даёшь! — многое изменилось, что даже пугает. Например, то, что я практически никогда не проявлял эмоций… Это могло волновать, могло просто настораживать, но особых чувств это никак не вызывало. Даже страха…

Это была 211 камера…

       Верно, много чего изменилось за последние три года, но этого действительно хватило для того, чтобы осознать, насколько я хотел бы умереть и наконец залечь в стылую землю…        А знаете, что происходило в двестиодиннадцатой камере? Изощрённые убийства… В дрожь могло бросать абсолютно всё, что тогда попадалось просто на глаза, ведь это начинало каждый раз всплывать в памяти, стоит отвернуться либо опустить веки.        И изменила меня, я так думал, колония… Не знаю даже, как так получилось, но одни довольно жестокие люди засадили меня сюда. Но, к сожалению, по справедливости… Ведь я совершил убийство.        Жестокое, по их мнению, убийство человека, которого, кажется, уже нет в живых. Но моя проблема тогда была в том, что я совершенно не помню, кого убил, кому вонзил в сердце нож…

POV Tom

— Не одолжишь сигарету?.. — лениво протянул юноша, потягивая двумя смещенными пальцами край рукава оранжевой формы. — Да ты и года продержаться не смог, Риджуэлл! — довольно резко оттянув край губ, улыбнулся среднего роста парень, слегка приподнимая брови. Предплечья, по его привычке, были развёрнуты в горизонтальных линиях, прижимаясь локтями к рёбрам. Это выражало его удивление, то ли даже некое маленькое возмущение. — Соглашусь, а теперь давай… — хмыкнул черноглазый, вытягивая руку вперёд. — Ладно уж. Всё же ты заслужил! — улыбаясь, произнёс парень, хотя на то особой причины и не было.        Перемотанные пальцы вытянули из бумажной, небольшого размера, коробки одну сигарету, после потянулись к пепельно-волосой макушке, что была слегка наклонена вбок, глаза рассматривали какие-то непонятные записи мелом на бетонной стене.        И таких парней, как тот, была целая туча из тысячи… Другие же были особо опасными преступниками. Бандитизм, торговля наркотиками, узощрённые жестокие убийства — это всё было только цветочками. — Странно, правда, что ты — такой добрый преступник — подаёшь мне этот несчастный свёрток, верно?.. — подал хриплый, наверное, усталый голос Риджуэлл, но, спустя несколько минут услышав писклявый звук около своей камеры, поднялся со скамейки, собираясь уходить. — Странно, что в нашей тюрьме всё же обитает такой тихий парень, как ты… — с непонятными скачками в голосе, произнёс его «сосед по комнате». Возможно он хотел сказать что-нибудь ещё, да только скрип закрывающейся металлической двери перебил его. " Тихий, да?.."        Эта ночь была холодной, в точности, как и все остальные в том и этом году. Ничего нового, кроме редких стычек с «главами» различных банд. Охранники, хоть и наблюдали за этим, ничего не предпринимали. Дерьмовые из вас охранники, однако…        Основание сигареты становится горячим под огнём, исходящим из спички. После тонкие пальцы зажимают желтоватый конец, при этом придерживая другой рукой начало, несмотря на то что он может обжечь пальцы, но ему, видимо, как-то плевать… Он не курит…        Чёрные глаза всегда отчётливо запоминали тех людей, что им не нравились. Тех, что Риджуэлл ненавидел, тем более.

— Ну же, подойди, не стесняйся… — словно напевал грубый мужской голос, притягивая юношу к себе за локоть, на что тот начал сопротивляться.

— Отъебись от меня!!! — кричал парень, сильно ударив лбом по переносице врага, на что тот рефлекторно откинул голову назад и жалостливо завопил. — Ненавижу педофилов…

       Этот несчастный был его соседом по двестиодиннадцатой камере. И он был вовсе не предусмотрителен, если решил изнасиловать такого парня, как Риджуэлл. Сейчас мужчина лет тридцати спал, иногда подёргивая носом и постоянно вороча головой в разные стороны. Но это был его последний сон, который он мог видеть…        Юноша спокойно сидел, прислоняясь спиной к холодной бетонной стене, чёрные глаза глядели на небо, что было за металлическими прутьями в небольшом окошке. — ТВОЮ МАТЬ!!! — прокричал один из заключённых, смотря в темноту этой камеры. Где-то на её стенках было написано что-то непонятное, ввиде «Я болен. Я болен. Я болен. «, «Отсюда не выбраться» и «Никто не вечен»… — Ч-ЧТО ТЫ?! — Тс-с-с… — Риджуэлл прислонил палец к потрескавшимся губам, слегка надавливая на нижнюю. — Он это заслужил…        Весь отдельный квартал в этой колонии тогда с неким удивлением и азартом одновременно заявляли об этом происшествии. Такое просто не могло забыться либо пройти мимо чужих глаз. Ведь убить человека заточенной сигаретой… Но ничего… ничего не почувствовать при этом — редкость…        И эта камера довольно странная и страшная, ведь каждый, побывав в ней, становился сам не свой. Может быть, его посещали различные кошмары, в которых присутствовали сцены убийств, возможно, некоторые после такого сходили с ума, но то, что Томас Риджуэлл почувствовал при таком убийстве целое ничего — это редкость…        Странно было просто проводить по горлу того мужчины заточенной и слегка подпаленной на огне сигаретой, он всё ему припомнил… Абсолютно всё. И изменился, он так думал.

И здесь не было даже середины его истории. Это было только начало…