Чилла и странный дом

Ее зовут Чилла Вереш, и она в большой беде. В определенном смысле - думает она - это совершенно нечестно. Ее мать много рассказывала о Девушках, Которые Попадают в Неприятности, и они были совершенно другие. Они были яркие, страстные и непослушные, у них были вызывающе накрашены лица и распущены волосы... и сами они были распущены донельзя. В сущности, быть чем-то таким, вероятно, было бы и неплохо. Марта Зигнев, одна из лучших учениц на курсе, была именно такой, но никаких неприятностей с ней уж точно случиться не могло - в конце концов, она принадлежала к одной из Семей, и могла позволить себе наряжаться и краситься сколько ее душе было угодно. Нет, Чилла просто не могла оказаться там, где оказалась - с ее-то темно-синим платьем до пола, волосами, забранными под школьный чепец и очками в темной оправе из рога джаггала. Но она здесь, то есть в беде, и беда вокруг, и все, что говорила мать, оказалось чистейшей ложью. В сущности, она знает это уже пару лет, поэтому даже не особенно удивлена. Мир вокруг Чиллы совершенно выцвел и покрылся какой-то плесенью. В нем существуют только два ярких образа, которые вертятся вокруг нее. Темный зев пещеры, распахнутый у ее ног, точнее - у ее ободранных коленей, устье пещеры, которое закрывается, закрывается - и вот, закрылось, как ни пыталась она удержать руками неотвратимо сходящиеся края. И лицо Ростислава. Самое обидное, что как она сама совершенно непохожа на Девушку, Обреченную Попасть в Беду, так и кошмар ее жизни слабо напоминает Злодея. Ему бы полагалось быть либо роковым красавцем со зловещей усмешкой, либо отвратительным таким жирдяем, похожим на ее пьяницу-отца. Но Ростислав Дреговин похож на... обычного человека! У него обычные глаза, немного полноватое, но скорее приятное с виду лицо, самая нормальная фигура, темные волосы - как у многих. Он ничем особо не отличается от других учеников Школы, разве что немного надменнее себя ведет - и то держится в рамках, у русских Семей всегда было неплохое чувство стиля... И именно этот человек собирается в ближайшее время уничтожить ее, Чиллу, так, чтобы не было ее больше. В этом было что-то как будто дополнительно ее унижающее - что мироздание даже не подкинуло ей по-настоящему страшного врага. Решило, дерьмо такое (Чилла сейчас с особым удовольствием произносит про себя единственное известное ей Плохое Слово) - решило, что для Чиллы из дома Вереш хватит и самого обычного парня. Когда они говорили в последний раз, он вел себя необычно спокойно, и это было хуже всего. Не пытался к ней прикоснуться, смотрел без обычного жадно-пристального внимания - с какой-то уверенностью смотрел. - Вот и все, Чиллушка, вот тут тебе и повезло наконец - сказал он таким особым ласковым тоном. - Ты знаешь, я уже договорился с Мастером. Тебя доставят в Китеж самое большое дня через два. Чилла тогда даже ответить ничего не смогла - только смотрела на него исподлобья, думая только одно: умриумриумри. Говорят, на старшем курсе начинали учить чему-то такому, особому. Но не детей из вне-Семейного круга, конечно. - Не волнуйся. Все будет хорошо. Ты еще не знаешь, как тебе у нас будет житься. Ты свою вонючую семейку и вспоминать перестанешь. Главное - сама ведь решила, правда? Что-то поняла наконец-то, а? - Я решила сдать на Аттестат, а не ехать в ваше поместье, господин князь. - наконец удалось ей выговорить. - Это одно и то же. Ты просто хочешь, чтобы у тебя на самом деле не осталось выбора. Чтобы все получилось само собой. Это нормально для такой, как ты. Я-то тебя давно знаю, хорошая моя, не так и сложно оказалось понять. Надо, чтобы ты сама была вроде и не при чем. Ну, так и выйдет. А потом я к тебе приду. Мне тут недолго осталось, сама знаешь. И вот тут он протянул руку и провел по ее волосам - особым мягким движением. Чилла знала неплохую штуку, от которой руки господина князя покрылись бы фурункулами месяца на полтора, но позволь она себе напасть на одного из детей Семьи - и Дреговин заполучил бы ее вдвое быстрее, а там уж у него будет шанс отыграться за каждую болячку втрое. Поэтому она просто стояла и терпела. В конце концов, он не делал ничего по-настоящему плохого. Самое гадостное во всей этой ситуации было именно то, что за все это время он тоже так и не дал ей ни одного повода... Вход в пещеру был узким и каким-то склизским. Не было никакого пышного портала, никаких ворот - просто дыра в земле и уходящие вниз ступени. Чилла стояла и глядела в темноту; снизу задувало влажным, промозглым ветром, который слегка шевелил подол ее мантии. Она оперлась на посох потверже и сделала первый шаг. Ступени были стоптанными, она то и дело оступалась, тяжело повисая на посохе. Слава Чуру и Чугастру, что в Дурмштранге не прижилась дурацкая мода на крохотные жезлы-палочки. Первые десять ступеней были из простого камня, а затем был невысокий порог, маленькая площадка, и лестница начала закручиваться винтом, больше никакой потертости, никакого крошащегося песчаника, и на каждом витке ее посох тускло вспыхивал, а в воздухе перед ней возникал на мгновение и рассыпался прозрачный контур причудливого герба, сквозь который приходилось пройти - неприятное ощущение, словно озоном холодило кожу. Двенадцать витков. Двенадцать гербов. Чекелу. Беренхольм. Крам. Деметер. Харко. Всеславичи. Арминии. Велидар. Хийсу. Дреговин (ей показалось, что этот цепляется за нее, не дает пройти) Зигнев. Войчевские. Все. Ее герба тут не было. Он был дальше, на одной из бесчисленных дверей в открывшемся ей долгом каменном коридоре. Вереши когда-то - страшенно давно - были, конечно, богатым и даже относительно знатным домом, но, конечно же, не имели отношения ни к одной из Семей. Иначе навряд ли превратились бы в то, во что превратились. Иначе ее отец не умер бы от "черного лотоса", а мать не попала бы под сорвавшееся проклятие Ансгара на гоблинской фабрике. Иначе ее испытание уже было бы пройдено - герб на лестнице либо убил бы ее, либо признал бы дочерью древней крови. А ей предстояло найти свою дверь, и там будет склеп, а в склепе - наверняка полузаброшенном и грязном - ее последняя надежда на жизнь. Аттестат. Получив Аттестат, ты признавался полноценным членом своего Дома, наследником крови, и с этого момента никто - даже человек из Семьи - не имел права заполучить над тобой власть. Он мог тебя убить, мог шантажировать, мог пытать - если б у него хватило сил; но ты имел право защищаться. Но он не мог просто указать на тебя пальцем и сказать "мое". Говорят, на западе все иначе. Но здесь был Восток, и по законам писаным и неписаным все грязнокровки и все чистокровные, не подтвердившие своего права на фамильную честь, становились родовыми или личными слугами Семей. Многих это устраивало. С ее курса только пятеро собирались пройти испытание на Аттестат, и все они были из живых, настоящих родов, у которых традиция передачи знаний и памяти не прерывалась ни разу. А последний Вереш заходил в этот коридор, чтобы обновить чары, где-то в конце позапрошлого века. И, как говорили ей, он, как и все остальные, должен был оставить тут частичку своей души. Своей родовой сути, которая в виде вечного призрака теперь стережет право на благословение рода. И ей надо предстать перед ним... и убедить его, что она достойна. Призрак. Все говорили ей, что это призрак. Слово "призрак" - это слово "надежда". Если это и правда так, то она спасена. Тогда из подземелья, опираясь на посох, гордо (ну или не гордо, какая, к Чугастру, разница) выйдет Чилла, глава дома Вереш, и пусть у нее нет ни гроша, ни черепка - Ростислав Дреговин уедет в свой Китеж, грызя что-нибудь от злости. Коридор петляет и гнется, здесь нет никакого освещения, кроме тускло вспыхивающих на каменных дверях гербов; Чилла подсвечивает дорогу посохом, только ради того, чтобы видеть, куда ступает. Темноты она не боится и не боялась никогда, даже в детстве. Даже боггарт, однажды напавший на нее в приютском чулане, появился среди бела дня. Она вспоминает, что ей говорили перед тем, как влить в рот пахнущее имбирем и жженой соломой зелье, после которого она очнулась у входа в пещеру. Шестнадцатая дверь по левой стороне, после Дворжиных с их соколом и лодкой. Ни одна из этих комнат не существует на самом деле, в мире твердых предметов, ни один маггл никогда не найдет входа в эту пещеру - удивительный искусственный мирок, создангый силой двенадцати Основателей в незапамятные дни начала строительства Дурмштранга - тогда еще не школы, а резиденции великих князей Магического Востока. Где-то среди их вассалов был и Иштван Вереш, простой стольник, основатель рода. Гипотетически именно его дух встретится ей в этом выморочном месте. Хорошо хоть, призраки говорят мысленно, а то пришлось бы ей разбираться в мадьярском наречии двенадцатого века. Вот! Вот она, лодка, вот он, пикирующий сокол. А вот и чаша с кистью винограда и рядом короткая булава - герб светится еле-еле, ей приходится торопливо усилить сияние посоха, чтобы убедиться, что она пришла верно. Чилла глубоко, судорожно вздыхает - и открывает дверь. На самом деле здесь нет, конечно, ни пыли, ни паутины, ни осколков камня на полу. Чилла вообще физически не здесь, она понимает это. Ее сознание просто пользуется нужными образами, достраивая картинку, порожденную одурманенным зельем мозгом. Но ощущение запустения и заброшенности, никчемности и пустоты этого места - оно настоящее. Никто не обновлял чары уже очень давно. Никто не вливал свежую порцию сил в это средоточие... чего-то. Но Чилла тем не менее проходит через комнату, подходит к узкому окну с затертым, поцарапанным и запыленным стеклом, и преклоняет колени перед низким каменным алтарем у окна, на котором возвышается, пробивая слой пыли, здоровенный полупрозрачный кристалл неизвестной породы. - Я - Чилла, дочь Дьердя и Марии - выдыхает она. У нее совершенно нет сил говорить ритуальные фразы с правильной, торжественной интонацией, она просто проборматывает их, искренне надеясь, что тому, в камне, все равно. - Я дочь дома Вереш по праву памяти и крови. Прими и благослови меня, или отвергни, если я недостойна. Во имя моего рода и ради испытания истины - Evocato Ancestrum! ...Пещера схлопывается у нее под ногами. Медленно, очень медленно смыкаются края, и она, сама не понимая, зачем, падает на колени и хватается за них руками, пытаясь изо всех сил удержать, остановить как-то это неумолимое движение. Не было ничего - ни обратного пути, ни подъема, просто яркий свет - и снова эта нигде находящаяся равнина, покрытая осенней травой, и закрывающаяся пещера. Нет. Это был не призрак. Не слепок личности живого человека, застывший во вневременьи. Это было... она прекрасно знала такие штуки. Тогда, в седой древности, у этих тупых жалких полумагглов, предков этих дерьмовых, это, наверное, считалось за бог весть какие вершины колдовской науки. Сейчас такое мог сообразить любой достаточно талантливый выпускник, или десяток бездарных, собравшись вместе! Самоподдерживающееся заклятие образа. Чур и Чугастр, да это сейчас в картинных галереях вешают иногда! Никакого призрака, с которым можно было бы говорить. Проклятая штука действительно выглядела как плохо сделанный портрет человека, проступающий из свечения камня, но она ничего не понимала, не могла общаться, она просто задавала ей вопросы. Какие-то странные, глупые вопросы - что-то о фамильных землях, о семейных заклинаниях, цитировала какие-то дикие вирши, требуя продолжить... это был просто экзамен, ничего кроме экзамена, но она не была к нему готова и не могла подготовиться - никаким образом, потому что последний человек, который мог бы ей хоть что-то об этом рассказать, умер полтора века назад... В довершение всего, каждый вопрос заклинание повторяло по нескольку раз - старинные Вереши были, наверное, по-настоящему тупыми - а она не могла даже уйти, потому что заклинание пробуждения камя связывало ее и не давало сделать ни движения, и ей оставалось только слушать весь этот додревний бред, глотать слезы и мотать головой. А потом вопросы кончились, и свет начал меркнуть, и она пришла в себя, стоя на краю сходящейся дыры в земле. Дреговин знал. Точно знал. Кто-то другой мог вполне серьезно верить в болтовню о призраках, но Ростислав был в пещере, и прекрасно представлял себе, что там происходит. И еще он знал, что нужную информацию Чилле добыть неоткуда. Это означает, что уже сейчас он готовит запрос Мастеру Дурмштранга и ее опекунам в приют... Когда действие зелья закончится, и она придет в себя в лазарете, она уже не будет Чиллой из дома Вереш, она будет Чиллой, вассалом школы, и школа будт иметь право передать ее контракт кому и чему угодно, в особенности одной из Семей Основателей. И когда она чувствует тошноту, а равнина вокруг начинает бледнеть и расплываться, все, о чем она в состоянии думать - что у нее остается день, самое большее два, чтобы хоть что-то сообразить. Или, в конце концов, приставить палочку к виску и сказать "Bombarda". Чтоб наверняка. И теперь Чилла одна, в своей комнате, сидит, глядя на постепенно гаснущий камин. Позади осталась кажущаяся ей ужасно лицемерной физиономия преподавателя - "Не переживайте, госпожа Вереш, Аттестат - не единственный способ пробиться в жизни, с вами не случилось ничего страшного..." Ну да, покамест не случилось. Мир плесневеет и крошится по краям, камин плюется искрами и комната погружается в полумрак, только откуда-то снизу доносятся шум и пение - там отмечают свое окончание школы те, кто прошел Аттестацию вместе с теми, кто и не пытался ее проходить. Она не знает, одна ли она сейчас такая - неудачница в квадрате - но если и нет, другие так же сидят по комнатам и вслушиваются в шум внизу. Она в этом уверена. Искать? Говорить? А смысл, собственно? Потом музыка стихает, и по лестницам начинают грохотать шаги. Кто-то идет ровно, кто-то шумно врезается в стены, кого-то, судя по всему, тащат, а он звонко молотит по ступеням болтающимися каблуками. Крики, веселые и гневные голоса, вот кто-то не напевшийся внизу зычно затягивает гимн Школы: Лед и огонь меня закалили, Жаркая стужа меня воздвигла... и не может вспомнить следующую строчку. Потом наступает тишина. Чилла сидит у потухшего огня и ждет неведомо чего. Шаги раздаются снова, ровные, четкие и звучные. Тихо звякают металлические набойки, пристукивает посох. А потом все умолкает, но из-за двери слышно глубокое, тревожное дыхание. Чилла понимает. - Colloportus! - Alohomora - голос Ростислава не кажется по-обычному спокойным. Он несколько напряжен - преодолеть запирающие чары Чиллы не так-то легко. Но она никогда не была чемпионкой дуэлей - в отличие от ее противника. Дверь начинает подаваться, шурша и скрежеща. Что делать? Трансфигурировать косяк воедино с дверью? Кричать? Кричать, боги! Во все горло! Она еще под клятвой школы, она не... он не может... - Deplombare! Это он откуда знает? Их не учили... Они... Чугастр! Дверь!.. Щепки и прах оседают на пол. Ростислав Дреговин воздвигается на пороге. Он широко улыбается, глаза у него горят. Чилла набирает в грудь воздуха, одновременно наставляя на него посох. Сейчас она закричит так, как никогда в жизни не кричала. Сейчас она... - QUIETUS MAXIMA! - буквально рычит Ростислав, но не злобно, а словно бы восторженно, и рушится жуткая ватная немочь, толкаясь туго в уши. Губы Ростислава движутся, и она даже слышит, что он говорит, но как бы издалека, потому что он внутри круга, но ее собственный крик звучит как хрип, и она точно знает, что теперь ее не услышит никто из коридорных гуляк, а Дреговин срывает плащ, одним движением накидывает его на дверной проем, и плащ течет, меняется, становится плотнее, прорастает сучками и гвоздями. Дверь. Он по-настоящему хорошо учился, этот князь и сын князей. - Ну ты меня и загоняла, Чиллушка - Ростислав выдыхает, вытирает лоб левой рукой, правой не отводя наставленноного посоха. - Ну и загоняла... Аж протрезвел. Ну и ладно. Отдай палку. - Он шагает к ней, на секунду их посохи скрещиваются, а потом он просто выдергивает скользкую от пота деревяшку у нее из руки - и отбрасывает прочь. - Вот так. Все. Теперь все будет хорошо. - Не надо - говорит Чилла. - Не надо. - Не стоило бы - вздыхает Ростислав - но, понимаешь, так будет лучше. Так мы оба скорее привыкнем, и все будет хорошо. Ну давай, не бойся. Стой. Не бойся. - он резко подступает вплотную. Чилла пытается вывернуться, отскочить, но он хватает ее за плечи, роняя собственный посох, и обрушивается на нее всем телом, сбивая с ног. Она не удерживает равновесия, падает, он прижимает ее сверху, хватает в ладонь ее лицо. Теперь звуки теряются совсем. Она видит, как он улыбается, совершенно искренне и радостно. Потом он буквально вжимается в ее шею губами, наполовину придушивая, лишая дыхания, свободной рукой прихватывает волосы - не жестко, но сильно, как конскую гриву. И тут что-то случается. Чилла как будто проваливается с хрустом куда-то внутрь себя. Картинка перед ее глазами становится плоской, она чувствует мучительное головокружение - как будто еще какое-то зелье сейчас перестанет действовать, и она... Я сейчас потеряю сознание - думает она - так будет лучше - но нет, сознания она не теряет, и тактильные ощущения остаются прежними, она чувствует, как Дреговин жадно перебирает по ее телу руками, как болит ушиблнная падением спина, и тут ей становится очень холодно и промозгло. Откуда-то тянет сырым, студеным медленным сквозняком. И она вдыхает эту стужу и морось, вдыхает всей грудью, и понимает вдруг, что Ростислав никак не может расстегнуть ее пояс, и одна его рука - там, у пряжки, другая прижимает ее поперек горла, а руки ее свободны, и посох. Посох. Лежит. Рядом. Она протягивает руку, преодолевая удушье, и хватает древко - неправильным, клешнястым каким-то хватом, и со всей силы упирает его Ростиславу в шею, и тогда - тогда что-то взрывается у нее внутри, сметая и стылость, и прежнюю дрожь, и страх, оставляя только одно - запредельное, дикое отвращение. И это хлещет из нее, стекает по руке, врывается в посох и черно-матовой волной бьет Дреговина куда-то внутрь, и Дреговин - внезапно выгнувшись - внезапно разжав руки - внезапно выкатив глаза - издает чудовищный рев, переходящий в визг, и скатывается с нее, и пытается оторваться, откатиться, но ее посох словно прилипает к его кадыку, и он вцепляется в посох руками, но ничего не может сделать, и тогда Чилла Вереш, растрепанная, скособоченная и страшная, встает и еще сильнее прижимает его посохом к полу, как змеелов прижимает гадюку, и говорит то, что не могла сказать ни за что, ни в каком случае. - Crucio - говорит она очень тихо, и вопль Ростислава становится еще громче. - Crucio, мерзкая ты скотина - и крик Ростислава перерастает в хрип и писк - Crucio, дерьмовый ты... дерьмовец! - и он умолкает совсем, только изо рта у него льется кровь. Crucio. Crucio. Crucio. Проходят очень долгие три минуты, и тело на полу перестает дергаться. В тот же миг рушится заклятие тишины, и звуки снова становятся четкими и резкими, а на дверном косяке нелепо обвисает тяжелый бархатный плащ. И Чилла Вереш остается совершенно одна посреди засыпающего Дурмштранга. Но холодная морось приходит снова, и обнимает ее изнутри, и сочится из ее глаз, и выступает солью на коже. И она понимает, что теперь это - надолго, очень надолго. Может быть, навсегда. Больше в Дурмштранге ее никто и никогда не видел.