Вчера, сегодня, завтра

      Есть вещи, относительно которых я хотел бы, чтобы Холмс оказался не прав.       Конечно же, ему, как и любому из нас, случалось ошибаться, и, к его чести, он никогда не настаивал на случившемся заблуждении — напротив, с юмором и достоинством развенчивал его.       Но была одна из важнейших сторон нашей жизни, по поводу которой я в глубине души признавал его правоту — и при этом хотел, чтобы он ошибался.       Публикация моей первой повести была весьма успешной, от меня ждали новых историй о Шерлоке Холмсе, а я, то споря с их главным героем, то соглашаясь, всё пытался довести эти тексты до такого состояния, в котором они увлекали бы читателя занимательностью и прославляли детективный талант моего друга, но наши с ним отношения уводили в тень и описывали в самом добропорядочном ключе. Я перечитывал, обдумывал, исправлял, потом вновь перечитывал спустя две-три недели, убирал то, что так или иначе уводило от наших приключений к нам самим, к нашей повседневной жизни — и так постепенно подготовил к печати несколько рассказов, но пока что не предоставил их редакции.       Работая над текстами, я всё чаще размышлял о том, что происходит на самом деле и как это отражено в виде рассказанных историй.       Я думал о нас.       Однажды, уже не помню по какому поводу, Холмс сказал: «Подлинное счастье стоит недорого: если за него приходится платить высокую цену, значит, это фальшивка».       Может быть. Слишком запутанные, сложные, полные недоразумений, требующие жертв и преодоления многих препятствий отношения вряд ли приносят счастье. Но у нас был свой случай — и не такой уж уникальный, по правде говоря.       Конечно, немало джентльменов по разным причинам делили кров. И, несомненно, среди них были те, чьи связи не исчерпывались дружбой. Раньше я вообще никогда не думал о таком, это было совсем не моё дело, но теперь я стал многое подмечать и убедился, что подобных союзов двух мужчин, как и двух дам, не так уж исчезающе мало, хотя законы и общественное мнение, преследующие их, ужесточаются.       Я написал «преследующее их». Следовало написать «нас». Нас. Мы с Холмсом принадлежим к тому самому меньшинству, представители которого могли быть по нынешнему закону приговорены к тюремному заключению или каторжным работам на срок до двух лет. И, разумеется, их репутация будет полностью разрушена.             Снова я написал «их». Наша. Наша репутация.             Понимая это со всей ясностью, я упорно гнал от себя мысли о нашем возможном разоблачении. И нельзя сказать, чтобы для этого у меня не было оснований. Повседневная жизнь и судебная практика были полны свидетельств того, что бережёного Бог бережёт, и чтобы навлечь на себя осуждение общества и преследования британской Фемиды, нужно было утратить всякую осторожность. Но нас окружали не только те, кто был благодарен Холмсу за помощь в трудной ситуации и восхищён его умом, талантом и великодушием, но и те, кто желал поквитаться с ним за собственную неудачу в преступных замыслах. Так что нам требовались не только ставшая уже привычной спокойная сдержанность на публике (которая, признаюсь, ещё больше возбуждала нас обоих, давая пищу воображению и вызывая трепет ожидания), но зоркость, предусмотрительность и понимание последствий каждого нашего шага.       О том, какие нас с Холмсом связывают отношения, знал его брат Майкрофт. Миссис Хадсон явно о многом догадывалась, но с присущим ей тактом и знанием жизни не подавала виду. Иногда я ловил какие-то уж слишком понимающие взгляды Лестрейда, причем с того времени, как появились эти взгляды, он странным образом стал относиться к нам с Холмсом теплее и сердечнее, как будто нас и в самом деле связала некая общая тайна. А вот молодого, но очень серьёзного инспектора Алека Макдональда, похоже, терзали понятные мне чувства. Холмс ему симпатизировал и не раз выручал его, удовлетворяясь при этом лишь радостью мыслителя, разрешившего сложную проблему. Шотландец отвечал глубокой признательностью и уважением, советуясь с Холмсом в каждом затруднительном случае, но со временем обаяние Холмса затронуло его слишком глубоко. Догадываясь о его чувствах и внутренней борьбе, я не испытывал особой ревности: я успел оценить порядочность Макдональда и другие качества, располагающие к нему, несмотря на его природную суровость, — и при этом я уже хорошо знал Холмса, чтобы предугадать его поведение в случае, если молодой инспектор решится хотя бы на какой-то шаг.       Разумеется, Холмс всё понимал, но он ни разу не подал виду: разговаривал с Макдональдом неизменно приветливо и дружелюбно, но держал его на расстоянии, будучи в его обществе всегда собранным и деловитым. Принял ли сам такое решение Макдональд или у него было какое-то объяснение с Холмсом (интуитивно я никогда даже намеком не позволил себе никаких расспросов), но через некоторое время он покинул Лондон и вернулся в Эдинбург.       Наши дни, месяцы, годы на Бейкер-стрит были одновременно и размеренны, и полны приключений, и нам было так хорошо вдвоём — сидели ли мы за обеденным столом или у камина, беседуя, читая вслух, над чем-то смеясь, о чём–то размышляя и споря, или занимались каждый своими делами, или покидали наш домашний мирок, устремляясь на очередной призыв о помощи. Но время от времени мы ощущали, что стоим не на твердой земле, а словно плывём на корабле через океан — корабль наш надёжен, но стихия полна угроз.       Может быть, это слишком литературное сравнение появилось у меня из-за юношеского пристрастия к морским романам, но его тривиальность не исключает истинности.       Я не вникал в особенности жизни лондонских убежденных холостяков, в их способы поиска себе подобных, организацию вечеринок, их тайные ритуалы для закрепления партнёрства — конечно, я кое-что слышал, но эта информация не представляла для меня ценности.       Я просто люблю Шерлока Холмса.       Я так люблю его.       Я люблю сложность его натуры, так до конца мною не постигнутую, и при этом аристократическую простоту его повседневного поведения, люблю следовать за ним в его расследованиях, нередко очень опасных, люблю с ним спорить, потому что его точка зрения всегда интересна, даже если я с ней не согласен, без обиняков заявляю об этом, а он не отступает ни на шаг и не соглашается со мной и лишь с улыбкой целует в переносицу мой «прямой и упрямый нос».             Его нос — с горбинкой, гордый нос римского патриция, который он сам называет галльским, намекая на своих французских предков.       Я отвлёкся…       Как я уже писал, Холмсу от природы дан актерский талант, и это немало выручает его не только в поиске преступников, но и в ограждении своей жизни от любопытных взоров. А я не умею скрывать и тем более подавлять свои чувства — зато год за годом учусь придавать их выражению настолько завуалированные формы, чтобы вызывать интерес к разгадыванию криминальных загадок, а не к нашим будням. Но моё писательство и есть признание в любви, куда более сложное и всеобъемлющее, чем его можно сделать прямым высказыванием. Очень может быть, это как-то сквозит в моих рассказах — но я учёл замечания Холмса и так потрудился над текстами, что при их публикации даже у самого наблюдательного читателя нет и не будет никаких явных и логичных оснований утверждать что-либо подобное.       И я исподволь надеялся, что высказывание Холмса о том, что нам рано или поздно придется выдержать борьбу за свою приватность и отразить атаки на неё, и мы должны быть к этому готовы — окажется всего лишь абстрактной формулой предосторожности. Ведь за несколько лет к нашему совместному проживанию и расследованиям все привыкли и не задают никаких вопросов.       «Вслух» — прорезался скептический внутренний голос.       В один из дождливых осенних дней 1889 года Холмс с самого утра вышел на почту, а вернулся не через полчаса, как я ожидал, а к обеду.       — Я был у Майкрофта, — сообщил он, протягивая руки к камину, который я разжёг перед его приходом, потому что после полудня поднялся ветер, похолодало, и кроме того меня охватывал озноб волнения: что задержало Холмса, где он теперь?       — А что же отправка телеграммы?       — Что? А, да… Отправил, конечно.       — Что случилось, Холмс? — Я подошел к нему поближе, встал за спиной, коснулся плеча. — Надеюсь, ваш брат здоров?       — Да, с ним всё в порядке.       — Что случилось? — повторил я, стараясь заглянуть ему в лицо.       Он обернулся, наши лица оказались близко, и он поцеловал меня, и этот поцелуй был естественным, как дыхание, и опьяняющим, и нежным, и с едва уловимой горечью… Наконец, он отстранился, но я потянулся за ним, чтобы возобновить тревожную нежность его прикосновений и, может быть, понять её причину.       Он мягко приобнял меня, затем шагнул назад, быстро обвёл взглядом комнату, и в свою очередь задал вопрос:       — Уотсон, вы не обращали внимания, что с середины июля до начала августа возле нашего дома и по противоположной стороне улицы почти каждый день прогуливался один и тот же человек? Он старался выглядеть по-разному, но тем не менее его гардероб не настолько обширен, чтобы не примелькались ни серый в клетку редингот, ни песочного цвета летний сюртук.       Я напряг память — но нет, не замечал я прохожего, который соответствовал бы этому описанию: вернее, подходить под него могут очень многие, если больше не было никаких отличительных признаков.       — Нет, не припомню… Бейкер-стрит довольно оживленная улица, да и я не так наблюдателен, как вы, мой дорогой…       — Я-то его заметил, тем более, что он дважды заговаривал с Эммой, и весьма любезно, что не могло не произвести на неё впечатления: тот человек был ещё не стар и выглядел как джентльмен.       — Позвольте, о какой Эмме речь? О служанке миссис Хадсон? Той, которая уволилась почти месяц назад? — я до того был удивлён, что перебил Холмса, хотя до того слушал его с напряжённым вниманием. Опрятная, исполнительная, миловидная Эмма прослужила у миссис Хадсон больше трёх лет, мы к ней очень привыкли и с сожалением распрощались, когда она объявила, что ей срочно нужно вернуться в Суиндон. После ухода Эммы миссис Хадосон не меньше двух недель не могла отыскать новую служанку, которая бы её устраивала, долго беседовала с претендентками, и наконец наняла серьёзную и деловитую Лизу.       Внезапно меня поразила мысль: не причастен ли тот любитель прогулок возле нашего дома к отъезду Эммы из Лондона? Чем заканчивается подобный интерес к хорошеньким бедным девушкам — дело известное.       — Да, о ней, — ответил Холмс.       — С ней что-то произошло?       — Как вам сказать, Уотсон… Одним словом, дело вот в чём… Но сперва давайте сядем…       Недоумевая и тревожась, я машинально уселся в своё кресло, а Холмс расположился напротив, подтянув повыше одно колено и обхватив его руками — подобная поза у него всегда говорила о сильном напряжении, которое он стремился обуздать. — Тот человек, о котором я упомянул, действительно стремился завязать знакомство с Эммой Хорн. Мне пока не удалось установить его подлинную личность, мне лишь известно имя, внесенное им в гостиничную книгу регистрации жильцов… Но после сегодняшнего разговора с Майкрофтом удалось выяснить нечто более важное…       Я слушал его очень внимательно, подавшись вперед, и старался удержать себя от нетерпеливых возгласов.       Он расцепил руки, тоже наклонился ко мне:       — Уотсон, помните, примерно год назад мы разоблачили некоего мистера Блейка Фуллера, подделавшего завещание богатой родственницы?        — Да, припоминаю…       То был с виду очень благообразный джентльмен средних лет, похожий на священника, сменившего сутану на сюртук. Когда вскрылось его мошенничество, он изобразил полнейшее недоумение и довольно хитро переложил ответственность на нотариуса. Что самое удивительное, нотариус признал свою вину, но при этом клялся, что совершенно случайно не вписал еще две фамилии, из-за чего всё наследство получил дальний родственник, этот самый Фуллер, а племянница и внучка покойной леди остались ни с чем. Усилиями Холмса справедливость была восстановлена.       — Припоминаю, — повторил я.       — Мне уже приходилось сталкиваться с мстительными выходками уличённых преступников. В известном смысле это часть моей профессии… — Он невесело усмехнулся. — Всё равно как актеру редко удается избежать зависти коллег по цеху, изрезанных костюмов и толченого стекла в башмаках для главной роли…       — Холмс, я…             — Я стараюсь изложить всё по порядку, но, похоже, только запутываю вас, мой дорогой… Хотя само дело простое и отвратительное.       — Холмс, говорите же!       — Фуллер оказался не только злопамятным и мстительным, но и очень предприимчивым в своем гнусном замысле. Причем проявил свой характерный почерк: выполнить всю работу чужими руками. Как? Путем старым, как мир — путем подкупа, шпионажа и шантажа.       Я изо всех сил пытался вникнуть в его слова, с внезапным холодком в груди чувствуя их важность, но всё же не мог понять, что произошло.       — Тот человек, что пытался любезничать с Эммой, был направлен Фуллером, чтобы собрать о нас нужные ему сведения. Кто этот тип — в конце концов, не столь важно, он лишь инструмент в руках Фуллера.       — Какие сведенья, Холмс?       — О нас с вами, Уотсон.       — То есть Эмма…       — Эмма поняла, чего именно от неё добиваются, и отказалась шпионить. Очень может быть, сначала он пытался её соблазнить, а потом запугать — к сожалению, проделать это с неопытной бедной девушкой довольно легко. Не удивительно, что Эмма предпочла вообще покинуть Лондон. Жаль, что я упустил момент и не поговорил с ней. Хотя мне теперь всё основное известно. Что вы так побледнели, мой дорогой?       А я и вправду сейчас впервые за многие годы почти физически — словно кто-то крепко и со злобой схватил меня за руку и дернул куда-то в сторону — почувствовал, какая опасность может нам угрожать, если делу дать ход.       Я кашлянул, чтобы разжался комок в горле. Холмс взглянул на меня тепло и мягко. Погладил по руке:       — Во-первых, всё это ожидаемо. И мы уже не раз говорили об этом. Подобные вещи, увы, происходят… Во-вторых, мы не дадим себя в обиду.       — Что он хотел сделать?       — Кто?       — Этот Фуллер.       — Видимо, отомстить. Сначала, как только Майкрофт спросил, известно ли мне имя Блейка Фуллера и не замечал ли я с его стороны каких-либо подозрительных действий, слежки и тому подобного, с целью уличить меня и… вас, мой дорогой, в том поведении, которое подлежит уголовной ответственности, я сделал вывод, что этот мерзавец вздумал шантажировать нас. Ему не досталась львиная доля наследства, на которую он рассчитывал, подкупив нотариуса, и теперь он придумал, как можно поправить свои финансы. Для человека без каких бы то ни было нравственных принципов этот способ кажется очень многообещающим. Тут же я вспомнил об Эмме… Но потом Майкрофт рассказал, что несколько дней назад в полицию поступило письмо, написанное весьма грамотно и со знанием тонкостей составления подобных доносов от блюстителей морали. Текст этого письма призывал обратить внимание полиции, нет ли нарушения известных норм мистером Холмсом и совершения им «грубой непристойности», подпадающей под одиннадцатый раздел… — Тут он вдруг тихо, но заразительно рассмеялся, однако у меня мороз пробежал по коже: нет, ничего смешного я тут не видел, и счёл его смех нервной реакцией человека, пережившего потрясение.       — Холмс…— Я сжал его пальцы.       — Но ведь это действительно смешно, друг мой: автор письма, некий Джеймс Коул, которого нанял Фуллер, каким-то образом ошибся и указал не моё имя, а имя моего брата…словом, призвал обратить внимание на нравственность Майкрофта Холмса.       — Как это могло быть?! — воскликнул я, воображая последствия.       Холмс дёрнул плечом:       — Не знаю. Ошибся, выписывая из справочника «Весь Лондон»? Коул весь текст письма объясняет лишь требованиями шантажиста-заказчика, нашего с вами знакомца Фуллера. Но Фуллер не мог так фатально ошибиться. Исходя из этого, мы можем допустить попытку Коула отомстить самому Фуллеру: тот ведь не купил услуги профессионального кляузника, а принудил написать письмо в полицию человека, на которого воздействовал путём того же шантажа и угроз в адрес его дочери. Я не видел этого Коула не говорил с ним, но со слов Майкрофта допускаю, что он мог пойти на риск для себя ради возможности насолить шантажисту.       — Обычно авторов таких посланий трудно найти, — заметил я.       — Не всегда. Некоторые вовсе не скрываются. Но это было очень хитро написанное письмо, рассчитанное на анонимность. Но вы же знаете моего брата и можете представить, как быстро он его вычислил. А потом добрался до заказчика. И вот вчера Фуллер был заключён под стражу за подстрекательство к клевете на члена британского правительства. Тут же вскрылись и его прежние махинации. А сегодня посланный от Майкрофта перехватил меня на почте — Майкрофт превосходит меня в дедукции, я уже не раз это утверждал. Я навестил брата, и вот… — Холмс не договорил, наклонился ко мне, прижался лбом ко лбу.       — Что же нам делать? — безотчётно вырвалось у меня.       — Хм-м… Вообще-то у меня на этот счёт много идей.       Как ни был я взволнован, близость Холмса, угадывающиеся под одеждой очертания его тела, тепло прикосновений убаюкали мою тревогу и опьянили желанием.       Я обнял его, потянул к себе в кресло, оно, уже немного расшатанное, вдруг скрипнуло, просело, один подлокотник отвалился, и мы оказались на полу. Я ощутимо ударился локтем, Холмс со смехом потирал бедро. — Ну, — сказал Холмс. — И разве нас это остановит?..       Потом мы долго не могли заснуть — слишком жарко натопили камин, хотелось пить. Мы откупорили бутылку бордосского кларета.       Я медленно пил легкое вино, гладил Холмса по голому мускулистому плечу и старался удержать, как бабочку за крыло, эти мгновения тихого, глубокого счастья.       Я молил неведомые силы о том, чтобы оно длилось и длилось. И одновременно во мне крепла решимость найти какой-то надёжный способ защитить его. Но пока я не представлял, как это можно сделать.       …А сейчас тихая осенняя ночь была к нам нежна и благосклонна.