Обратно и дальше

Снег валил хлопьями, огромными, липкими, тяжёлыми. Разновеликие клочки замёрзшего неба оседали на кафтане с подвёрнутыми несколько раз рукавами, путались во всклокоченных волосах, мешались с солёной водой, размазывая по лицу грязь. Бильбо плакал и не стыдился своих слёз. Он шёл по лагерю, раскинувшему шатры на поле, отделявшем Дейл от Озёрного города. Внутри горы, под защитой каменных стен, пока разместили только лазарет, те же, кто держался на ногах, обустраивались снаружи, набиваясь в выделенные для общего пользования эльфийские шатры, но не смешиваясь — люди с людьми, гномы с гномами. Бильбо тенью скользил между вышитыми лёгкими полотнищами, слыша плач детей и стоны раненых — тех, кто не был настолько тяжёлым, чтобы угодить в руки целителей. Умение оставаться невидимкой на виду не покинуло хоббита и в печали — никто не окликнул его, даже не посмотрел вслед. Он вышел за последний ряд лёгких эльфийских повозок, присел у резного колеса, закрыл лицо исцарапанными руками и всхлипнул в голос. Всё зря. Тяжёлый поход через полмира, побег от смерти длиной в полгода, разговор с самым хитрым и чудовищным созданием Средиземья. Предательство. Бильбо не льстил себе — то, что он совершил, было именно предательством. Осознанным, из лучших побуждений, но... Гномы, люди, Гэндальф, да и сам Торин так не считали, но себя-то не обманешь. То, что утаил проклятый камень от своего нанимателя, то, что пытался купить на него жизнь своим друзьям, — было именно предательством. И предательством напрасным: Торин и его племянники умирали от ран в эльфийском шатре — их даже не стали уносить в гору, всё равно не выживут. Подол серого груботканого балахона загородил расплывшийся за пеленой слёз склон, а потом Гэндальф сел рядом. Звякнул о камни длинный меч, узловатые пальцы обхватили посох из ствола какого-то дерева, такого же старого, перекрученного ветрами, но крепкого, как сам маг. Если бы волшебник начал утешать, Бильбо ушёл бы, но тот молчал, и слёзы потекли ещё обильнее, вымывая из души боль и вину. К вечеру Торин и его племянники были ещё живы. Длинный кривой меч Азога не смог пробить доспехи из закалённой стали, он отклонился и скользнул между пластинами, задев только верхушку печени и пропоров диафрагму Фили. Падение с высоты добавило перелом бедра и множественные сдавливания мягких тканей смявшимися доспехами. Хотя именно доспехи и не дали старшему из братьев истечь кровью. Эльфийский целитель зашил рану, откачал кровь. Бильбо и представить не мог, что в невысоком гноме её может быть так много. И что, потеряв столько, можно не испустить дух. Но Гэндальф сказал, что гномы скроены гораздо крепче прочих рас, и любой другой на месте Фили был бы уже мёртв. А он выжил. И Торин выжил. Он тоже потерял много крови и кусок лёгкого, но всё ещё дышал, хотя так неглубоко и редко, что Бильбо поначалу думал, что он умер. А вот Кили, говорят, умер по-настоящему. Только когда пришли забирать тело, оказалось, что он слабо, но дышит, а у рыжей эльфийки глаза превратились в две ледышки, и по мраморным щекам бежали две ледяные дорожки. Кровь из ран на спине натекла и замёрзла, превратившись в подобие алого плаща, на котором и сидела мёртвая эльфийка, держа на коленях голову живого гнома. Трандуил потом сказал, что Тауриэль что-то отдала Кили. Бильбо не понял что. Король очень сердился и говорил, что размен, мол, вышел равноценный — жизнь смертного недоумка на смерть безмозглой эльфы. Поэтому Кили тоже выжил, но до сих пор был на волоске от небытия. Видимо, этого чего-то у рыжей оставалось немного. Следующим утром Торина и сыновей Дис перенесли внутрь горы и разместили в маленькой каморке где-то в глубине. Бильбо не запомнил путь, уж больно он оказался запутанным. Король Дайн созвал совет, на котором люди, эльфы и гномы должны были в золоте оценить вклад каждого в победу над врагом. Хоббита тоже звали, но он закрыл перед посланцем тяжёлую дубовую дверь. Позже молчаливый Бомбур принёс миску с мясной похлёбкой, потоптался на пороге, вздохнул так, что едва не затушил все свечи, и ушёл. Потом появился Гэндальф, вытащил из недр балахона подвявший пучок, покрошил его в воду. По белым звёздочкам мелких цветов Бильбо узнал в ней королевскую траву — сорняк, растущий в излишне затенённых местах, столь же безвредный, сколь и бесполезный. Волшебник поводил руками над каждым из гномов, бормоча что-то на эльфийском, потом вздохнул, почти как Бомбур, и тоже скрылся за дверью. А Бильбо остался. И на следующее утро Торин и его племянники были ещё живы. Они лежали в беспамятстве и дышали так редко и тихо, что Бильбо не переставая прислушивался и считал вдохи и выдохи с трёх сторон каменной каморки. Раз, два, три, тишина... Раз, два... Торин, ну же! Три... Время замедлялось и пускалось вскачь, повинуясь неровному ритму дыхания больных, и хоббит боялся хоть на миг сомкнуть глаза. Раз... Два, три. Раз, два, три... На пятый день совершенно очумевший полурослик понял, что промежутки между вдохами сильно сократились. Дыхание его друзей оставалось неглубоким, но стало прерывистым, с иногда прорывающимися хрипами. Он откинул плащ, прикрывающий грудь Торина, и с ужасом уставился на красноту, расползающуюся из-под намокшей повязки. Раны загноились у всех троих — орки, видимо, не слишком-то любили чистить свои мечи. Теперь Бильбо помогал Гэндальфу отмачивать присохшие к гною повязки, закусив губу, смотрел, как маг отрезает куски омертвевшей плоти и сшивает-стягивает увеличившуюся рану. Он притерпелся к запаху и совершенно потерял аппетит. Только спать хотелось постоянно, но уснуть было невозможно — нужно было считать вдохи. Раз, два, три. Раз-два-три-раз-два... три-раз... Гэндальф в очередной раз сменил настой своего сорняка, Бильбо смочил губы подопечных, ему даже показалось, что что-то попало им в горло, но проглотили они или нет — он так и не понял. Раз-два-три... Когда она появилась, Бильбо не запомнил. Просто вдруг отметил, что менять повязки стало удобнее — тонкие руки человеческой девушки с трудом, но удерживали в полусидячем положении широкоплечего короля. Лицо её было смутно знакомо, но ни сил, ни желания вспоминать, кто это, не было. Хотя теперь Бильбо мог позволить себе немного поспать днём, пока она дежурила у постелей раненых, даже во сне он продолжал прислушиваться к их дыханию. Хоббит вынырнул из тяжёлой полудрёмы от неурочного скрипа двери: маг и гном со своей похлёбкой уже побывали недавно, потом пришла эта девочка, и больше никто не должен был навещать раненых. Но в дрожащем свете потревоженных порывом воздуха свечей стоял мрачный мужчина с резкими чертами лица. Бард, вспомнил Бильбо, неплохой человек, единственный, пожалуй, из их племени, кого уважали даже самолюбивые гномы. — Сударь Бильбо, это ваше, — человек вынул из кармана и положил на сундук, служивший столом, большой светящийся камень. Аркенстон, такой знакомый, притягательный и ненавистный. Свидетельство падения Бильбо. Злость на себя и на глупого человека, притащившего эту гадость, мигом развеяла дурман сна. — Нет, господин Бард, это мне не принадлежит, — Бильбо встал с кучи тряпья, служившей ему постелью, но всё равно доходил человеку только до пояса, и этот факт добавил раздражения в его голос. — Я отдал его вам, если помните, чтобы вы могли без кровопролития завершить переговоры с гномами. Камень теперь ваш. — Король Дайн компенсировал мне его стоимость. Он сказал отдать Аркенстон вам, в знак признания ваших заслуг, — в голосе Барда плескалось целое море этого самого признания, но невыспавшемуся хоббиту было плевать на чужие чувства, когда трое его друзей уже который день находились на грани жизни и смерти. И пусть виноват в том был совсем не Бард, бэггинсовская, сварливая часть натуры явно одерживала верх. — Забирайте свой камень и убирайтесь из этого места. Вздумали торговаться над умирающими! Бард отшатнулся, как будто хоббит смог дать ему пощёчину, и бросил девушке, мышкой сидевшей в самом тёмном углу во время всего разговора: — Сигрид, собирайся, нам пора домой. — Ещё рано, папа, — та выпрямилась и гордо задрала подбородок. — Господину Бэггинсу надо отдохнуть перед ночным дежурством. Я приду после ужина. Человек вышел, тяжёлая дверь хлопнула, затушив половину свечей, а до Бильбо дошло, где он раньше видел эту девушку — в доме Барда. Она нашла им тёплую сухую одежду, накормила горячей ухой, а потом настелила на пол верхней, жилой комнаты, всё, что было в доме, чтобы гномы могли выспаться, а сама с отцом, братом и младшей сестрой ушла в нижнюю, хозяйственную часть дома. А он поссорился с её родителем. Да ещё глупо так, обидел ни за что. Бильбо уже второй час подыскивал слова, чтобы извиниться, когда почувствовал, что в комнате что-то изменилось. И не свет — камень вполне заменил погасшие свечи, а звук. Тяжёлое хриплое дыхание, изредка прерываемое невнятными выкриками на кхуздуле, сменилось ровным и спокойным. Все трое гномов больше не метались в беспамятстве, они спали. Хоббит подскочил к постели Фили, который лежал ближе к нему, чем остальные, и откинул меховой плащ, служивший одеялом. Краснота, видная по краям повязки, стягивавшей рану на животе, заметно уменьшилась. Сигрид прерывисто всхлипнула над плечом Бильбо . Хоббит удивлённо обернулся и встретился взглядом с совершенно счастливыми глазами человеческой девушки. — Получилось? У нас получилось? Он не умрёт? — по её щекам текли слёзы, а губы расползались в несмелой кривоватой улыбке. Полурослик метнулся к Торину и Кили. Картина была та же — жар спал, краснота вокруг ран уменьшилась. — Кажется, да. Кажется, получилось, — шёпотом произнёс он и внезапно задохнулся, поднятый в воздух и прижатый к груди. — Опусти меня на пол, глупая девчонка! Надорвёшься же! Сигрид отпустила Бильбо, а сама села, почти упала на его постель и, подтянув колени, спрятала в них лицо, продолжая всхлипывать. Хоббит подошёл и, не зная, что делать с плачущими от счастья девушками, осторожно погладил по тёмно-русым волосам. — Тебе сколько лет? — почему он вдруг спросил это, Бильбо и сам не знал, но молчать было как-то неловко. — Шестнадцать. Будет. В следующем месяце, — Сигрид прерывисто вздохнула и по-детски уткнулась мокрым лицом в плечо стоящего полурослика. «Совсем ребёнок, — подумал Бильбо и отвесил себе мысленный подзатыльник. — А я её заставлял ворочать тяжеленных гномов и дышать гноем мокрых повязок. Ещё и с отцом её поссорился на пустом месте. Надо будет обязательно извиниться. Потом. Когда Торин и его племянники поправятся». Аркенстон по-прежнему ровно сиял на сундуке. Без запаха коптящих свечей аромат королевской травки заполнил небольшую комнату, вытесняя смрад несвежего белья и перевязок. Бильбо дремал, привалившись к тёплому боку уснувшей Сигрид. Гэндальф, который явился на следующее утро, удивился произошедшим переменам. Он хмыкал, разглядывая чистые раны. Вскипятил молнией, вылетевшей из указательного пальца, питьевую воду в кувшине, высыпал туда свой сорняк и велел поить раненых только этой водой. А потом долго разглядывал Аркенстон, почти тычась в него крючковатым носом, но не притрагиваясь руками. И всё бормотал в бороду на нескольких языках. Бильбо понял только «невероятно» и «не может быть», произнесённые на всеобщем. Внезапно Кили вздрогнул и неожиданно ясным голосом произнёс: «На орлах... мы... на орлах», — и снова сонно задышал. Гэндальф оглянулся на него, озадаченно хмыкнул и сказал Бильбо, что ему нужно на несколько дней отлучиться и что выздоровление Торина, Фили и Кили нужно держать в тайне, чтобы обрадованные друзья не беспокоили их. После чего стремительно вынесся за дверь.

***

Такого красивого эльфа она не видела никогда. Даже представить себе не могла, что бывают настолько совершенные лица. Он сказал: «Дай руку и ничего не бойся. Я уведу тебя от боли». От той боли, что сжигала её. От той, которую она неосознанно пыталась выплеснуть из себя. Излить на Кили, который умер, и от этого было так больно, а ей нечего было отдать ему, кроме этой боли. И она отдавала её, выливала из кончиков пальцев, выцеживала из глаз вместе со слезами, пыталась петь, говорить, каждым выдохом выплёскивала, а она всё не кончалась. По спине струилось что-то тёплое, руки и ноги начало сводить судорогой, но боли внутри не становилось меньше, и Тауриэль сосредоточилась на том, чтобы вычерпать себя до дна. Видимо, у неё начало получаться, потому что ясное утро вдруг стало темнеть, все звуки и запахи как-то странно, наискосок ушли вправо, сквозь радужно-пульсирующее марево. Фигура её короля, который не покинул её в этой боли, превратилась в тёмный силуэт, а Кили вдруг засветился, как будто облитый золотом. А потом пришёл Он. Он говорил, как говорят все лекари. Как говорила и она сама, когда ей доверяли залечить какие-нибудь мелкие порезы или ушибы. Целителю нужно доверять, и она взялась за узкую прохладную ладонь. Длинные сильные пальцы крепко вцепились в её, грязные, исцарапанные, и резко дёрнули. Что её обманули, Тауриэль поняла почти сразу. Когда, оглянувшись, увидела вместо скальной площадки, обильно политой чёрной и красной кровью, высокие деревья в тяжёлом шёлке свежей листвы. К ногам ластились длинные стебли мягкой травы, а лёгкий ветерок принёс запах ландышей, сирени и близкой воды. Тот, кто доставил её сюда, медленно удалялся по лесной тропинке. Тауриэль кинулась следом. — Подождите... Владыка, прошу вас! Намо оглянулся. Только в предсмертном бреду можно было спутать облик высшего валы с простым эльфом, и Тауриэль почтительно склонилась перед хозяином Чертогов Ожидания. — Я умерла, да? Как Кили? — Отдыхай, дитя, — ладонь невесомо коснулась всклокоченных волос, расправляя их и погружая Тауриэль в сон прямо на зелёном травяном ковре. Разбудил её неуклюжий шмель, который пытался присесть на лиловый цветок вьюнка, склонявшийся над лицом. Стебель был мягкий, под тяжестью насекомого цветок опускался, и шмель взлетал, сердито жужжа и повторяя бесплодные попытки. Тауриэль отодвинула вьюнок, и шмель улетел. Она села, осторожно распутывая стебли, которые, сплетясь между собой, образовали нечто вроде шалаша над нею. На небе светило яркое полуденное солнце, а ведь, когда она засыпала, в Мандосе было утро. — Ты проснулась, лесная дева, — раздалось из-за спины, и Тауриэль резко обернулась. — Больше не засыпай на солнцепёке. Даже мёртвым не стоит так делать. Высокая дева с волнистыми золотыми волосами села рядом, протянула руку, и вьюнок послушно прильнул к тонким полупрозрачным пальцам, а неизвестная продолжила с каким-то звонким цокающим акцентом: — Здесь нет ничего, что могло бы представлять опасность, да и навредить нам очень сложно. Но солнце везде остаётся солнцем, а вода — водой. Если войдёшь в ручей и простоишь сутки, то заболеть ты не сможешь, но тоска разъест твоё фэа, и тебе будет сложно возродиться. Ты ведь хочешь возродиться? — Не знаю, — Тауриэль задумчиво качнула головой. — Тот, кого я любила, умер, и его путь теперь проходит в других Чертогах. Дева засмеялась, и ей вторил звоном прячущийся в траве ручеёк. — Ты полюбила смертного, глупая лесная малышка? Вообразила себя Лютиэн? — Вот ещё, — Тауриэль вскочила на ноги, чтобы быть выше собеседницы. Хоть какое-то преимущество перед гордячкой. — Никем я себя не вообразила. А кого любила — то моё дело. — Что ж, — золотоволосая играла с вьюнком, не давая ему обвить пальцы, а тот тянулся за ускользающей игрушкой, то затаиваясь в засаде, то выстреливая тонким ярко-зелёным усиком. — Теперь у тебя два пути. Ты можешь попытаться покорить своей песней Манвэ, чтобы он даровал вам вторую жизнь. А можешь смириться и остаться здесь, в этих лесах. Ирмо нашлёт на тебя целительный сон, и твоя печаль будет светла. — А ты скоро забыла тех, кого любила? — Тауриэль прекрасно понимала, что собеседница не виновата в том, что ей теперь до скончания времён печалиться о погибшем гноме, но не выплеснуть обиду было выше её сил. — Любила? — снова рассмеялась золотоволосая. — Я никого не любила. Я не знаю, что такое любовь. Она встала, позволяя разглядеть прекрасное белоснежное платье, переливающееся серебряными узорами. Что-то в нём было неправильное, но что, Тауриэль понять не могла. Она опустила глаза, страшась узреть и на себе такое же переливчатое невнятное и неудобное нечто, но с облегчением увидела короткую тунику и замшевые штаны. Привычная одежда, такая, какую она всегда любила — удобно и без лишних украшений. Вот только, когда её успели переодеть в чистое и целое, она не помнила, да это было и не важно. Если даже впереди вечность, она не скоро привыкнет тратить её на пустое времяпрепровождение. Идти петь перед Манвэ она не собиралась — особых музыкальных талантов ей Эру не дал, да и вряд ли их с Кили судьбы будут интересны Владыке ветров. Можно поискать своих, не переживших битвы у Эребора (дай Элберет, чтобы их было поменьше). А лучше родителей, ушедших сюда почти шестьсот лет назад. И вообще, выбираться надо из этого «рая», пока он не пожрал всё, чем она привыкла жить, — ответственность за вверенных ей воинов, дружбу с Леголасом и любовь к погибшему молодому гному. Она горячим камнем засела где-то в груди и окрашивала болью всё, о чём вспоминала Тауриэль, но почему-то именно эту боль ей было страшно потерять, даже думать странно, что недавно так хотела от неё избавиться. Она пошла наугад, в сторону, противоположную той, куда ушла скучающая ваниа в платье, через которое просвечивали стебли травы — вот, что было в нём неправильно, поняла Тауриэль. Пошла на восток, куда тянуло её какое-то смутное чувство. Долго бродила Тауриэль по Чертогам Ожидания, любуясь и поражаясь их чудесам. Много раз ласковое солнце Амана поднималось из лесов Лориена, не того, средиземского, где правила великая Галадриэль, а настоящего, тоскуя по которому, нолдорская владычица назвала своё королевство, и тонуло за хребтами Западных Пелоров, в Эккайа, древнем море, оставшемся с Предначальных времён. Здесь вообще всё было настоящим — воздух, вода, деревья, камни. В них были жизнь и чистота, давно потерянные в Арде. Всё радовало и удивляло лесную деву. Всё, кроме эльфов. Они были тенями — вроде бы и живые, но совсем-совсем мёртвые. Синдар пели прекрасные песни хрустальными голосами, но не записывали слов. Тэлери строили крылатые корабли с выгнутыми лебедиными шеями и забывали их на берегу моря, а равнодушные волны жадно облизывали совершенные обводы бортов, стирая их в труху. Пожалуй, только цветы и деревья, которые выращивали нандор и ваниар, да камни, выплавленные нолдор, оставались в Мандосе, но постепенно и они перерождались или уходили под землю, никому не нужные. И одежда, которую носили жители Чертогов Ожидания, не снашивалась и не рвалась. Потому что была ненастоящей — каждое фэа одевалось в оболочку, которая была для него привычнее. Так однажды Тауриэль обнаружила у себя на боку кинжал в тот самый момент, когда он ей понадобился. Чистенький, острый, удобный, любимый. Абсолютно целый, хотя и был сломан о броню орка в Битве. Она засунула его обратно в ножны и заставила себя подумать, что его нет. Настоящее верное оружие осталось на поле боя, а подделок ей не надо. Кинжал послушно исчез. Встретила Тауриэль воинов своего отряда, которым не дано было пережить Битву на склонах Одинокой Горы, тех, кто погиб в ней, и тех, кто умер от ран после победы. Видела ушедших раньше — от орочьих стрел и укусов пауков, тех, кто помнил её отца и мать. Заговаривала с надменными синдар, любопытными нолдор и улыбчивыми тэлери, но никто не мог вспомнить Аэлиниэн и Орикона... Но ведь не мог лгать король Мирквуда, который заботился о Тауриэль едва ли не с младенчества. Не могли лгать его подданные, рассказывавшие о счастливой паре, жившей в гармонии и ушедшей в Мандос вместе. И как будто до Мандоса не дошедших. Зачарованные Чертоги оказались не так велики, как ей думалось ещё там, в редкие минуты праздности при жизни. И они были неизмеримо огромны. Сначала Тауриэль в тревоге тянулась за плечо, пытаясь нащупать лук, если просыпалась совсем не в том месте, где ложилась спать, но потом поняла, что в часы беспамятства, которые и живым, и мёртвым эльфам нужны лишь в пору большой усталости, просто проваливалась на другой план этого лесного дворца. Она вставала и шла исследовать вновь открытые места, узнавая в изгибах ручьёв и складках гор виденное ранее, но под другими травами и деревьями. Отсутствие привычного ритма собственного сердца приносило ненужную тревогу, и Тауриэль придумала себе его, заставила работать в темпе спокойной ходьбы. Проснувшись однажды в ветвях высокого мэллорна, с удовольствием уловила звук своего сердца, ровно стучащего без её вмешательства, и удовлетворённо вздохнула. Теперь она снова чувствовала бег времени. В своих странствиях она часто набредала на постройки из камня или древесных стволов, архитектура которых то разительно отличалась от всего, виденного ею раньше, то мучительно походила на родной дом в пещерах Лас Галена. Удивительная резьба по камню, витражи из драгоценных самоцветов, ковры с прекрасными узорами соседствовали с целиком выращенными из деревьев и лиан палатами. На всех планах этих грандиозных садов водились животные, не тени, а настоящие, живые. Одни из них поедали траву и ветки, с удовольствием откусывая головки роскошных цветов, выращиваемых мёртвыми эльфами, другие охотились на первых, заливая их кровью шёлковые травы. Но цветы вырастали снова, кровь впитывалась в чёрную землю и становилась удобрением, чтобы после череды одинаковых дней породить новую жизнь в Чертогах Мёртвых.