Обратно и дальше

Тауриэль приложила ладонь ко лбу, защищая глаза от полуденного солнца, и вгляделась в безмятежную бирюзу океанских волн. Нет, не показалось — на востоке, на тонкой линии, разделяющей небо и воду, блеснул парус. Сто девяносто семь лет назад она в последний раз видела парус на горизонте. Тогда бессмертный человек Туор привёз её в новый, чужой для неё мир и оставил на берегу, растерянную и неуверенную. А теперь она не только счастливая жена, мать и бабушка, но и королева обширного края степей и лесов. Её народ, низкорослый, кряжистый, с упрямым и вспыльчивым нравом, оказался очень восприимчив к переменам. Бывшие подземные жители, расселившись на плоской равнине, научились ухаживать за тарпанами, пасти сайгаков и разводить пекари и овцебыков. В стране её деверя Фили многие и вовсе стали пахарями и рыбаками. Под обширными горными хребтами Торина на севере и Двалина на юге по-прежнему стучали кайла и ухали прессы, но теперь гномов уже нельзя было называть подгорными жителями — большая их часть построила города на поверхности. Странные на взгляд эльфа, но Тауриэль быстро привыкла к приземистым крепким строениям из камня с высокими крышами и обширными верандами. С таких крыш легко скатывался снег, которого здесь, на севере Кхазад-Хира, выпадало очень много, а на верандах сплюснутый народ любил пить чай летними вечерами, поглядывая на улицу сквозь заросли цветущих вьюнков, громогласно здороваясь и обмениваясь новостями с прохожими. В лес гномы по-прежнему не очень любили заходить, но и под сенью древесных исполинов встречались крепкие избы, в которых жили охотники и лесорубы, в чьи обязанности входили не только рубка, но и восстановление леса — за этим следили Тауриэль и её средний сын. Маленький терем вырос в большой комплекс пещер и древесных домов, окружающих опушки и родники, естественные и искусственные водопады и сады. Её детям и внукам было здесь раздолье, ведь те, в чьих жила текла половина и даже четверь эльфийской крови, сохранили пусть не всё, но часть того чувства леса, которое когда-то спасло Тауриэль и тринадцать гномов, провело их через буреломы и заросли. Эти события неминуемо стали легендами, хотя Кили и его родичи неохотно делились воспоминаниями о трудных временах. Но как можно что-то утаить от гнома, если его снедает любопытство? Он же медленно, но верно, ковыряясь в тут и там разбросанных по разговору фразах, с упорством муравья восстановит картину произошедшего. А потом сложит о нём длинную балладу на зубодробительном своём языке. Тауриэль улыбнулась. Кхуздул оказался не слишком труден, а, привыкнув, она и вовсе перестала обращать внимание на его гортанное звучание. Синдарин остался языком королевской семьи, но уже её внуки говорили на нём с забавным жёстким акцентом, особенно младшая, Аэлиниэн, названная в честь прабабушки и никогда её не видевшая. Дети и внуки Сигрид тоже говорили на всеобщем с таким же акцентом, да и сама королева Озёрного края по-иному стала произносить слова языка, который был ей родным. — Ну-ка, погляди туда, — подняла Тауриэль на руки шуструю девчушку с каштановыми волосами, заплетёнными в четыре толстеньких косички, и ярко-зелёными глазами. — Что ты видишь? — Там беленькое! — взмахнула Аэлиниэн ручкой, указывая точно на парус. — Бабушка, это такая большая морская птица? — Нет, малышка. Это корабль. — А почему он так низко? Он упал? Гномы так и не научились строить корабли, чтобы бороздить моря. Вместо этого Фили и Бифур сначала одни, а потом с сыновьями Фили и Кили придумали и построили множество разных летающих машин, используя живые прыгающие камни, которые ждали своего часа в недрах местных гор. Сначала небольшие, похожие на коробки, неудобные ящики, которые не могли долететь до Средиземья без остановки в Амане на починку, а потом огромные корабли, плывущие по небу, как маленькие тёмные облачка. На них, влекомых десятком камней-прыгунов, можно было уже преодолевать огромные расстояния и вывозить в новые земли всех желающих переселиться гномов, а таких набралось немало. Несли они на своих обширных палубах целые селения из Синих Гор и Железных Холмов, Мории и далёкого разорённого вастаками Прирунья. Почти сто лет прошло прежде, чем Фили осмелился второй раз нарушить запрет валар на посещение Средиземья. Уже выросли их дети и, глядя на то, как кузины начинают кокетничать с кузенами, гномы поняли, что пора обновить кровь, чтобы не допустить близкородственных браков. Не может так быть, чтобы никто не согласился покинуть обжитые края и полететь в новый, практически неизведанный мир. Тогда и приземлился первый летающий ковчег, ведомый Фили и Кили, на бывшей Пустоши Смауга. Но слишком многих из тех, кого они надеялись увидеть, уже не было в живых — по Средиземью прокатилась Война Кольца. Кили и его брат сокрушались, что так долго не решались нарушить запрет валар, что битва, в которой погиб кузен Торина Дайн, прошла без их участия. А Тауриэль тихонько порадовалась про себя после их возвращения. Она знала, что это нехорошо, что и ей бы как воину не помешало скрестить меч с клинками вастаков на поле боя у Мирквудских чащ, но ведь рядом бы бились подросшие сыновья, и кто знает, что могло случиться. — Нет, Аэлиниэн, это эльфийский корабль, он не умеет летать. Зато он умеет скользить по волнам. — А мне можно на нём покататься? — Малышка привстала на крепких гномьих ножках, упёршись бабушке в живот, и с эльфийской зоркостью рассматривала белые косые паруса и зелёный вымпел на мачте. — Там видно будет. А скажи-ка мне, кто это летит? — указала Тауриэль на винтолёт, поднявшийся из-за гор и взявший курс на корабль. — Это дядя Нали, — опытным взглядом окинула винтокрылую машинку увлечённая небом семилетняя кроха. — Ну что ж, пойдём и мы встречать гостей. А то они в этой толчее точно потеряются. Опасения Тауриэль были не напрасны. В приморском Габилбизар-Думе — Городе Великой Долины — второй день гудела осенняя ярмарка, на которую съехались не только жители страны Кили, но и землепашцы страны Фили, и оставшиеся верными пещерам подданные Подгорных Королей. Тауриэль опустила девочку на землю и пошла следом, легко скользя между ярко одетыми женщинами и степенными мастерами-мужчинами, которые приветливо кланялись ей. За сотню лет даже приезжие гномы привыкли, что у них одна королева из эльфов, а вторая — из людей. А те, кого вывезли из Средиземья недавно, хоть и дивились, но враждебности не выказывали. На причале стоял Глоин, один из тех, с кем они когда-то начинали осваивать этот новый мир. — Приветствую тебя, Тауриэль, — уважительно склонил голову гном. — И тебя, Глоин, сын Гроина, — улыбнулась она. — Это к тебе гости плывут? — Сын обещал. Сказал, что останется в Рохане, в Эред Нимрасе, доколе нужен будет государю Элессару. Видать, прошла нужда, — печально добавил он. Тауриэль вздохнула — она слышала о короле людей от того же Глоина, единственного из их отряда, кому довелось сражаться в Войне Кольца, и вернувшегося вместе с женой с первыми переселенцами. Раз нужда прошла — значит, нет в живых великого воина. Она ещё раз взглянула на подплывающий лебединый корабль и забыла выдохнуть. У руля стоял тот, кого она не надеялась увидеть уже никогда,— сын короля Трандуила, верный товарищ и надёжный командир Леголас. Внучка, замерев, рассматривала плавные обводы белого корабля, прикидывая, как туда забраться, чтобы бабушка не заметила. А Тауриэль стояла, одной рукой вцепившись в ладошку девочки, а вторую сжав в кулак, чтобы не ринуться к кораблю вплавь, не затормошить друга вопросами про его жизнь в Средиземье, про тех, кто остался там или уплыл в Аман. Наконец после невыносимо долгого ожидания изящные сходни стукнули о камень набережной — пристани в городе гномов не было, — и по ним легконогий эльф помог спуститься рыжему гному с седыми прядями в бороде. Абсолютно рыжий, выглядящий на сто лет моложе сына, Глоин обнял его, и они пошли в город, где мастер-оружейник наверняка снял в трактире самый лучший номер. — Доброго дня, Леголас Трандуилион, — наконец, смогла произнести Тауриэль. — И тебе света, — он вглядывался в её лицо, как будто вспоминал его по чёрточке, по веснушке. — Ты останешься с нами? — она не знала, о чём говорить и чувствовала неловкость, хотя вроде бы и не должна была. — Нет, я не могу долго жить на земле — море зовёт меня. А ты как? Это твоя дочь? Он опустил глаза на Аэлиниэн, и девочка тут же затараторила на синдарине: — Вы что, дядя, это моя бабушка! Мы с мамой и папой живём там, — она махнула рукой на юг. — Я к бабушке в гости приехала, на ярмарку! — Аэлиниэн, малышка, беги за дедушкой Глоином. Скажи, что я велела ему за тобой присмотреть. — Твою внучку зовут по-эльфийски, и она говорит на синдарине? — поднял тонкие брови Леголас. — У нас с мужем была договорённость, — самодовольно улыбнулась Тауриэль. — Нечётных детей называем по-гномьи, а чётных — по-эльфийски. А дети, их у нас семеро, эту традицию поддержали. Кстати, в семье Фили, который женился на дочке Барда, та же традиция. А синдарин считается языком королевской семьи. Его немногие местные учат, разве что те, кто хочет работать у нас. Как будто тучка набежала на лицо Леголаса, и он вздохнул, отведя глаза от лица Тауриэль. — Я вижу, ты счастлива со своим гномом, — полувопросительно, полуутвердительно произнёс он. — Счастлива, — уверенно ответила Тауриэль. — Я не представляю для себя другой жизни. И если бы нужно было ещё раз умереть за неё, сделала бы это, не колеблясь. — Но он ведь смертный, — в голосе Леголаса прорезались нотки недавней боли. — Даже продлённый Благословенными Землями, его век закончится. И ты останешься одна провожать своих потомков одного за другим... Как ты переживёшь всё это? Тауриэль отвернулась. Такие мысли приходили ей в голову, но она гнала их. — Значит, такова моя судьба. Эльфы любят один раз, и лучше короткое счастье, чем бесконечное одиночество. — Знаешь, как надоела мне эта присказка: «Эльфы любят один раз»? — внезапно зло воскликнул Леголас, и Тауриэль удивлённо на него посмотрела. — А ведь был в истории случай, когда один эльф любил двух женщин. И не перечесть пар, которые живут раздельно, потому что любовь эта, якобы на всю жизнь, закончилась, а жизнь продолжается. — И ты знаешь, чем закончилась история Финвэ, — нахмурилась Тауриэль. — Да при чём здесь любовь? Он оказался плохим воспитателем и не нашёл общего языка с одним из своих сыновей, а вину валят на его жён. Они снова ссорились, как почти двести лет назад, и Тауриэль стало грустно. — Прости, я не то говорю, — Леголас машинально погладил рукоять кинжала, висящего на поясе, как он всегда делал, когда начинал волноваться. — Ты не слушай меня сейчас, просто запомни. Я понимаю, что ты не любишь меня и никогда не полюбишь. Но дружить-то нам это не помешает? И когда через много-много лет ты почувствуешь, что одиночество тяготит тебя, просто вспомни обо мне. Я приплыву, и мы с тобой уйдём в море. Оно лечит душу, солёные ветры вымывают горечь, и печаль становится светла. Ты увидишь это, только поверь мне. Леголас остался в городе на ночь, потому что Гимли во что бы то ни стало хотел продемонстрировать другу «настоящее гномье гостеприимство», а на рассвете белый парус уже растаял на горизонте. Тауриэль не пошла его провожать— всё, что могли, они сказали друг другу при встрече, зачем множить печали? — Он неплохой мужик, этот остроухий, — Кили стоял рядом на верхней террасе дворца, откуда было видно далёкое море. — Ты не гони его, когда меня не станет. Тауриэль возмущённо повернулась к нему, но на её губы легли кончики его пальцев, прося не перебивать. — Я знаю, что рано или поздно умру и что тебе предстоит пережить не только меня, но и наших детей. Я не хочу, чтобы ты познала столько горя. Как только меня не станет — вызывай его и уплывайте. Хоть в Аман, хоть куда. Говорят, где-то на юге есть острова, а далеко на востоке, за Средиземьем, целый материк. Но пока я жив — стоит ему один взгляд на тебя бросить,— я его длинные ноги узлом завяжу и скажу, что так и было! Кили лукаво сверкнул тёплым карим глазом из-под выгнутой брови, и Тауриэль не смогла удержаться от счастливого смеха.

***

*** Ярмарка гудела, ела, пила, весело торговалась, звонко ударяла по рукам, закручивала водовороты людей, товаров и животных. Торин целеустремлённо шагал вперёд, как будто не замечая этой толчеи и, что странно, умудряясь ни разу ни с кем не столкнуться. Балину, едва поспевавшему за другом, напротив, то и дело приходилось извиняться, хотя ему-то ярость глаза не застилала. — Ну, сестрица, ну, удружила, — ворчал себе под нос Подгорный король. — И братец твой хорош! — обернулся он к Балину и так грозно сверкнул глазами, что тот от неожиданности споткнулся на ровном месте. — Торин! А ну-ка, остановись! — старому советнику надоело гнаться за королём, и он встал посреди улицы, топнув подкованным сапогом по каменной брусчатке. — Что? — резко развернулся Торин. — А то. Сестра твоя в своём праве, — Балин, в отличие от друга, долго сердиться не умел, и разум в нём всегда брал верх над чувствами. — И брат мой не враг ни себе, ни своему сыну. Раз подписали отречение для себя и потомков от Подгорного трона — значит, всё взвесили и решили, как им лучше будет. У них у самих там страна едва ли не поболее твоей будет — что ж её без наследника оставлять? А племянницы мои уже женихов себе понаходили, из простых гномов, не дуринских кровей, тройную свадьбу зимой играть будем. Двалин и тебе должен был приглашение прислать — ты его получил? — Получил, — Торин мрачно оглядел бурлящую ярмарку, в синих глазах плеснула печаль. — А мне после себя кого на этот трон, провалиться бы ему в Бездну, сажать? Полулюдей? Полуэльфов? И долго они накоролевствуют с нашими твердолобыми кхазад? Толпа обтекала двух спорящих вполголоса гномов, не обращая внимания. Ну, не сошлись во мнениях приятели, а, может, продавец с покупателем, так смертоубийства же нет пока. И одеты прилично — один в добротный тёмно-красный кафтан, другой в синюю рубаху и крепкие кожаные штаны. Всё в нем выдавало справного мастера: и закатанные до локтей рукава, и ремешок, стягивавший буйные черные кудри, и суровый взгляд цепких ярких глаз, — которому краснокафтанный, видать, за работу недостаточно заплатил. Народ на ярмарку съехался со всех освоенных территорий Кхазад-Хира, и мало кто знал в лицо легендарного Торина Дубощита. А те, кто знал, не удивлялись его нелюбви к побрякушкам, хотя и не догадывались об её истоках. — Да что ты всё на сестру оглядываешься? Женись да рожай себе наследников самой что ни на есть чистой гномьей крови, — Балин сунул руки за узорчатый пояс и двинулся к лавке оружейника. — Друг, ты из ума выжил? Ты хоть помнишь, сколько мне лет? — Торин машинально пошёл следом. — А чего ты свои года считаешь? — обернулся Балин. — Гэндальф что сказал? Что наш срок жизни в четыре-пять раз увеличился. Так если поделить твои годы на четыре, то тебе и ста лет не наберётся. А если на пять — ты вообще сопляк зелёный, — и решительно открыл дверь лавки. Подскочившего служку старший гном отослал за хозяином, а сам стал рассматривать клинки, да не боевые, а понаряднее, с камнями поаляпистей, на которые добрый воин и не глянет. Торин ошарашенно следил за ним, сражённый не столько словами, сколько странным поведением старого друга. — Как ты думаешь, — Балин повертел в руках средних размеров меч, украшенный большим карбункулом в навершии рукояти. — Этот для пекаря подойдёт? — Для пекаря? А зачем пекарю меч? — совсем растерялся Торин. — Не могу же я оставить без подарка брата невесты, — рассеянно ответил Балин, откладывая меч и беря в руки другой, в усыпанных мелкими изумрудами ножнах. — Чьей невесты? — снова начал сердиться Торин. — Моей, чьей же ещё. Ты что, забыл? Я же тебя на свадьбу приглашал — играем после осеннего солнцеворота. — Подожди, так ты на свою свадьбу приглашал? Я с этими вашими приглашениями совсем запутался, — если бы Балин оторвался от разглядывания пародий на оружие, он бы воочию увидел, как со скрипом проворачиваются шестерни в мозгу его друга и короля. — Так значит, та булочница, которую я у тебя в последнее время встречал, не просто так? — Не просто, не просто, — проворчал седой, но крепкий гном. — Так чего ж ты в этом мусоре роешься? Пошли к Глоину, он тебе настоящее оружие покажет, выбирай — не хочу. — Обойдётся этот спесивый Роди и зубочисткой с камушками. Стар я, видите ли, для его драгоценной сестры! То-то она в мои покои как на крыльях летит. Ишь, нашёлся молодец ста восьмидесяти лет... Торин засмеялся. Он хлопал себя руками по коленям и загибался в беззвучном хохоте, чтобы не привлечь внимание продавца, а хозяин делал вид, что его вообще нет, только вешалка для кафтана за прилавком торчит. Наконец Балин удовлетворился выбором, положил меч на прилавок и обернулся к другу. — Я рад, что сумел улучшить твоё поганое настроение, по крайней мере, теперь мы можем возвращаться в трактир спокойно. Никто при виде тебя оттуда с воплями не сбежит. Но скажи на милость, что тебя так рассмешило? — Ты только что уговаривал меня жениться, а за тебя невесту отдавать не хотят. А я-то не многим тебя младше. — Так на меня и коневодки из Прирунья не заглядываются. Балин выложил на прилавок мешочек с монетами, продавец ловко смахнул его и принялся упаковывать покупку. — Какие коневодки? — во второй раз опешил Торин. — Фигуристые, — Балин изобразил руками два шарика, поставленные один на другой. — Ты о чём? — не сдавался Торин. — А то ты не видел, как тебе девчонка подмигивает, — в свою очередь удивился Балин. — Совсем заработался ты, друг. По сторонам смотреть перестал, красивых девушек не замечаешь. — Да не подмигивал мне никто, — махнул рукой Торин и шагнул за дверь. — Я же для них не парень с соседней улицы, а так, функция управления. — А на тебе не написано, кто ты есть. И король у неё Кили, а не ты. Да и по ней видно, что она из степей за озером Рун, там ни про тебя, ни про Эребор и слыхом не слыхивали. Торин вертел головой, стараясь через море голов разглядеть ту загадочную коневодку, о которой толкует друг, как вдруг увидел невдалеке высоких рослых животных с ослиными хвостами и полосатыми ногами. Тауриэль называла их смешным словом «тарпан», а гномы по старой памяти лошадьми, хотя в них, кроме лошади, каких только животных не понамешано. Продавца видно не было, только крепкую белую руку, что ударила по руке покупателя, завершая сделку. Вдруг какой-то подвыпивший гном затеял драку прямо на торговой площади и так приложил своего противника, что тот влетел спиной в передние ноги проданной лошади. Та от неожиданности встала на дыбы, размахивая в воздухе смертоносными копытами. Толпа резко отхлынула от беснующегося животного, на уздечке которого повисла гномка в светлом льняном платье. Ни покупателя, ни горе-драчунов уже и рядом не было, только металась испуганная кобыла да мотылялась вслед за ней продавщица, пытаясь своим весом удержать рослое животное. Торин в один прыжок оказался рядом и схватился за узду с другой стороны, одновременно напевая песенку, которую чуть не наизусть выучил почти двести лет назад, когда тащил на закорках через замёрзший лес одну эльфийку с чисто гномьим характером. Лошадь повела ухом, прислушалась, перестала биться и обиженно фыркнула ему в лицо, жалуясь на страшных дурно пахнущих коротышек, которые напали на неё. Торин перешёл на кхуздул и погладил рыжего конька по лбу, скрытому густой чёрной чёлкой. Он глядел только на лошадь и не сразу заметил, что из-за атласной морды виден ещё один глаз, ярко-голубой, как небо августа, любопытный, со скачущей в нём, несмотря на пережитое только что волнение, смешинкой. — Торин, сын Трайна, — поспешил он представиться. — К вашим услугам, сударыня. — Ирса, дочь Иви, к вашим, — гномка вышла из-за лошади, смущённо поправляя сбившийся фартук одной рукой и пытаясь собрать растрепавшиеся русые волосы другой. Балин подождал друга, но, видя, что тот ушёл с головой в беседу, продолжая наглаживать довольную такой лаской лошадку, хмыкнул и направился в трактир. Если Торин не ляпнет, насколько протяжённое и героическое у него прошлое, то, глядишь, и дело сладится. А он будет держать язык за зубами, его друг. Он, может, и вспыльчив, но не дурак. И получит дочь бедняка из Прирунья вдобавок к красавцу-жениху ещё и корону, но раз взбесившуюся лошадь на месте удержала, то и королевство, поди, не упустит. И не прервётся род Дурина под Солнцем, под рукой валы Махала, подарившего своему народу эту благословенную землю. Конец.

Март 2014 - август 2015 гг.

Примечания автора * — ailinon (Q): водяная лилия (fam.Nymphaeaceae) ** — oricon (Q): вереск (Callunavulgaris) *** — heledir (Sin): зимородок (Alcedoatthis) Я исходила из предположения, что нандор, лесные эльфы, брали имена из окружающей природы (Леголас— Зелёный Лист, Тауриэль— Дитя Леса). **** — Кхазад-Хир: гномий мир (кхуздул)