Яблоня и вяз

начало удачи.

      Начало осени. Сентябрь в этом году пришелся ударный, звонкий, с первых же дней разразившись не отгремевшими за прошлый сезон грозами; небо всегда мрачное, насупленное, первая неделя проходит под сизо-тучным покровом облаков. Воздух всегда пахнет непогодой, обещая беду, но никак ее не принося. Ветер, уносящий сигаретный дым, все такой же терпкий, насыщенный электричеством, но никак не может расплакаться. Сухое бесконечное терпение. Осень ему не по нраву.       — Акела промахнулся! Ну ты даешь, Волчара, проебался конкретно! — Рыжий заходится ржачем. Смех его не назвать иным словом: он всхрапывает, как лошадь, и звуки кажутся неестественно-звериными. Когда он ржет, девочки обычно морщат носы и переглядываются, мол, не шутите с ним больше, еще такой приступ гогота их ушки не переживут.       — Завались, — огрызается Дима. К убийственному смеху приятеля у него иммунитет; с детского сада знакомы, тут попробуй не привыкни. К тому же, Рыжий не тупой малый, изворотливый такой гаденыш, по сравнению с этим замечательным качеством остальные — ерунда. Дима мрачно добавляет: — Ты облажался не меньше.       — Меня-то на ковер не тащат! — заявляет довольный собой Рыжий. Он кучерявый и сейчас похож на довольного кокер-спаниеля. Разве что спаниели в зубах стреляные у младших сигареты не зажимают. — Ты один попался!       Дима сдерживает желание ему врезать. По факту попасться должны были оба, но в момент, когда дверь учительской распахнулась, Рыжий юркнул под стол, оставляя Диму с дорогой итальянской сумочкой в руках наедине с ошеломленной англичанкой. Не пойман — не вор. Сдавать товарища, пусть он и такая гнида, Волков не стал. И все-таки несправедливо! Дело провернуть собирались оба, а в итоге в лохах оказался Дима.       Чтобы не сорваться и не разбить Рыжему довольно улыбающуюся морду, Волков отводит глаза и выдыхает. Дым поднимается чуть выше головы и рассеивается. Зона курилки находится у самых ворот на школьную территорию, и здесь всегда ветрено; назло учителям на виду, тусуются среднеклассники, гонять их бесполезно. Ребята поумнее, из старших классов, и сами преподаватели уходят чуть дальше, где можно подольше покурить, ни с кем не пререкаясь. Сегодня Диме уже все равно, сколько придется выслушать брани. Он свое и так получит.       Здание школы когда-то было белым, сейчас оно сероватое, но в неплохом состоянии. Зеленые вставки немного потускнели, а главные двери скрипят, зато крыльцо заново переложено красными черепицами, а окна на втором из четырех этажей заменили. Ничего криминального или, наоборот, восхитительного. Среднее учебное заведение, среднее во всем — начиная рейтингом среди других городских школ и заканчивая уровнем образования. На репутации не было ни пятен, ни медалей, учителя подбирались по велению левой пятки директора, которая то промахивалась, то обнаруживала удачный вариант, ученики имелись и прилежные, и идиоты. Дима бы описал одним словом: «скука». Скука смертная.       — Волко-ов! — раздается томно-визгливый голос. Рыжий хихикает, заметив, как Дима нарочито закатил глаза, не оборачиваясь на зов. — Эй, Волк!       — Что, уже перепихнулась с Беляшовым, Лидочка? — угрюмо любопытствует он, когда тонкие девичьи руки в клетчатом бежевом пальто смыкаются на шее. Для этого девушке, и так надевшей каблуки, приходится привстать на цыпочки. Щеку колют крашенные в золотистый блонд завитые пряди.       — Ой, да ну тебя, — жеманно отмахивается девушка. Разрывает наконец-то хватку, обходит и встает рядом. Достает собственные сигареты. Рыжий услужливо предлагает зажигалку. Лида не отказывается. Закуривая, она мурлычет: — Говорят, тебя на краже поймали. Как так? Ты казался умнее. И осторожнее.       Губы у нее накрашены. Лида создает впечатление ветреной дурочки, но на самом деле что-то да соображает; подведенные карие глаза ее сверкают совершенно не глупо, хотя она успешно притворяется. У Димы она была первой девчонкой, но давно перестала интересовать — больно сложные у нее схемы. Через ревность одного добиваться места в постели другого, чтобы затем попасть к третьему… Нет, ему не понять.       — Рыжий слился первым, я не успел, — со смешком признается Дима. Он, невольно подражая прозвищу, принюхивается к ветру: тот несется клубами со стороны улицы, а потому пахнет дорогой, старыми шинами и автомобильным газом.       — О как. Благородство взыграло, без него попался? — Лидочка весело скалится. — Акела…       Дима отмахивается. Он действительно не видит смысла: ну, двоим бы перепало, а теперь только ему. Одна мысль покоя не дает — если на прежние нарушения зачастую закрывали глаза, то на это не посмеют. Наверняка сообщат родне. Черт, этого только не хватало! Под кожей разбегается огонь. Дима точно не собирался посвящать родню в сложности своего поведения. Ладно еще регулярные драки и самочинства, но попытка кражи…       — Акела белый был, а ты черный, — трещит Лидочка. — Не хочешь покраситься? И так вечно всколоченный, хоть беленький будешь, а не такой…       — Смотри-ка, Редька катится! — присвистывает Рыжий.       Редька — точнее говорить, Редькина Елизавета Петровна — директор школы. Дима ее видит чаще отца родного, так что давно не дергается при упоминании овощного прозвища; он и сейчас хмыкает себе под нос и бросает окурок под ноги. С тем, что родня узнает о его проступке, он почти смирился. Огонь под ребрами удается укротить хоть ненадолго, и, радуясь временной победе, Дима смотрит на подбегающую Редьку с вызовом. Пусть говорит, что хочет. Жаль только, что эта сволочь Рыжий тут же испаряется, стоит ей подойти. Лидочка, верная самой себе, остается, даже стряхивает пепел с нейтральным лицом — она не на территории школы, нечего ругань поднимать.       — Волков! Дмитрий Волков! — сразу и с плеча рубит директор. У неё крашеные в огненно-рыжий прямые волосы до плеч. Она выглядит на тридцать пять, хотя ей сорок: сказывается чересчур активный образ жизни, постоянная беготня и мельтешение, хотя за время своей работы Редька не сделала для школы ничего толком полезного. Нравится ей суетиться без толку, есть такой тип людей. Дима их недолюбливает. Бесполезную Редьку в том числе. Она вызывает смесь отвращения с жалостью — вечно впопыхах, но серьезно ни за что не берется, что за никчемное создание.       — Я, — отзывается парень неторопливо, выдержав паузу. Лидочка прыскает в кулачок и делает вид, что так чихнула. Налетает ветер, играет с ее накрученными кудряшками, а вот Редьке он свирепо бросает челку в лицо и мешает говорить внятно.       — Ко мне в кабинет! Быстро!       Она в таком бешенстве, что не замечает даже сигареты в пальцах Лидочки. Удивленная девушка крутит пальцем у виска и одними губами выговаривает: «Удачи». Как будто удача может повлиять на степень наказания; Дима фыркает, отворачиваясь, но не противится. Главное сейчас — не подавать виду, что он идет проигравшим. Потому он обгоняет директора и идет чуть впереди, что Редьку дико раздражает — приходится поспевать за ним, а не тянуть за собой, на что она втайне рассчитывала.       Они проходят мимо толпы младшеклассников, все в пестрой летней одежде. Им жарко перед грозой. Буря в воздухе не дает им покоя. На посторонних они не смотрят, погруженные в свой собственный мир, отгородившиеся детским восприятием и нежеланием раньше времени взрослеть.       Директорский кабинет на первом этаже: сразу виден, а открытая дверь указывает на рабочее место секретаря. У нормальных людей сначала секретарь, потом директор, а здесь все шиворот-навыворот. Дима мельком оглядывает светло-зеленые, как в психушке, стены, тумбочки, заваленные бумагами, старый принтер гигантского размера со скромным современным сканером рядом. Редька бухается в кожаное кресло на колесиках за своим рабочим столом из темного полированного дерева. В его глади, кажется, могут отразиться даже человеческие грехи, до такой степени он чистый.       Так или иначе, явиться пришлось. Дима не переступает с ноги на ногу, не мнется, как обычно другие ученики; он дерзко, с нескрываемым вызовом встает ровно, сунув руки в карманы черных рваных джинсов. Вообще-то в школе принята строгая форма, но Волков всегда плевал и плюет на эту формальность. Он отращивает волосы, которые уже можно убирать в низкий хвостик, и проколол уши и губу, носит сережки. Джинсы вместо брюк, рубашка навыпуск, галстук, когда он есть, набекрень. Уж с самовыражением они ничего не сделают.       И все же, несмотря на боевую позу, Дима ощущает собственную шаткость. Нельзя, чтобы родители узнали. Этого ему точно не простят. А директор и так злится, рвет и мечет, никто не заставит ее изменить решение. Горящие глаза пытаются просверлить в Диме два пропорциональных кратера.       — Зачем ты это сделал? — сдерживаясь из последних сил, свирепым тоном вопрошает Редька. Англичанка наверняка наплела ей с три короба, хотя в итоге не пострадала, никто ее дорогостоящее шмотье не успел тронуть.       — Шутка, — усмехается Дима дерзко. Вообще-то лучшим поведением в такой ситуации будет смирение и пристыженный вид, но ему ничуть не стыдно. Против доводов рассудка просыпается природная наглость: да кто она такая, чтоб его отчитывать?! Никто! Мало ли, заняла место в кабинете, его совестью она не распоряжается, даже наказать толком не может.       — Шутка?! Украсть сумку преподавателя?!       Редька теперь не красная, она белая. Взбешенная, как собака на цепи, мимо которой проходит чужеземная оборванная псинка. Не дотянуться и не сцапать, а причина-то стоит того! Дима все так же усмехается. Сумку они не собирались продавать, просто закинули бы куда-нибудь, вот и все. Англичанка бы побегала, там и отыскала бы. А шум поднимают, как будто дворец ограбили!       — Не крал я ее, — фыркает Дима.       — Был готов! Волков!.. — Глаза директора пылают, тон из свирепого становится глухим, и тут позвоночник пробирает озноб. Именно от такого выражения не следует ждать поблажки. Могильный холод и мрак, Редька произносит: — Звонком родителям здесь не ограничится, как и взысканием. На такое уже нельзя закрыть глаза. Тебя прощали до этого времени, но…       Раздается короткий стук в дверь кабинета. Дима в отражении на стеклянной дверце шкафчика видит, что кто-то неприметно и бесшумно входит, сворачивая налево, к заместителю директора.       — …теперь стоит вопрос об исключении! — с торжеством договаривает Редькина.       Безликий силуэт у двери замирает.       Под ребрами растекается жар. Дима всегда знал, что играет с огнем, но до этих пор его не сильно волновало, насколько он заигрывается. Наказания после уроков не имели смысла, докладные от учителей, отстранения от уроков, даже двойки в четвертных оценках — да что угодно, ему все по боку! Но лишь теперь перед глазами встает масштаб беды. Родители, когда узнают, что его выгнали со школы. Они же не просто шкуру с него спустят, они… Диме кажется, что мир вокруг заволокло темнотой. Отчетливо видно только узкий кружок с гордым лицом директора. Поза у Димы все такая же вызывающая, но он чувствует в теле предательскую дрожь.       — Исключении? — тупо повторяет он. Нужно иначе выражаться, может, стоит разозлиться или нахмуриться, но реакции заторможены, Дима сбивается и сам себя за это ненавидит.       — Именно! — с гордостью подтверждает директор. Ей, понятно, в радость будет избавление от чуть ли не самого проблемного ученика. Мечта Редьки осуществляется на глазах: вместе с Димой из ее работы исчезнет процентов пятьдесят неповиновения со стороны учеников, он ведь всех подстрекает. Замечательный, должно быть, день для директора общеобразовательной школы номер пять.       Огонь становится жарче. Дима сжимает челюсти, глаза его сужаются, не суля ничего хорошего. Нет, ни за что. Его отсюда не выгонят, даже если придется ввязаться во что-то глобальнее дворовых стрелок. Он ни за что не явится к родне исключенным, с этим никакое наказание не сравнится. Черт, эта придурочная директорша…       — Извините, что вмешиваюсь, — из пламенеющего гнева и отчаяния его выдергивает голос неожиданно мягкий, негромкий. Это не директор, не секретарь, и Дима вздрагивает, быстро оглядываясь: он не уверен, что уже слышал этот голос. Но человек, влезший в разговор, где-то определенно встречался.       — Извиняю, — ядовито проговаривает Редька. Она недовольна, что прерывают момент ее триумфа, но сама ситуация настолько ей импонирует, что она готова простить глупые оплошности подчиненных. — Вам что-то надо, Артур… э-э…       — Артур Андреевич, — спокойно и без укора напоминает человек.       — Да, да, конечно, я так и хотела сказать. Так что вам нужно? Вера сейчас на обеде. Срочное дело?       Волкова Редька может добить в любой момент, а возня с учителями важна прямо сейчас. Дима понимает: этот человек — учитель. Только у его класса он ничего не вел; хоть Дима и прогуливает постоянно, он запоминает лица своих преподавателей. Никаких Артуров среди своих нет.       На плечо Диме ненавязчиво и легко ложится почти неощутимая, лишь слегка теплая ладонь. Она чувствуется через рубашку, и Волков едва не огрызается по привычке: он ненавидит, когда его трогают, и все окружение в курсе, а этот!.. Но учитель внезапно сжимает пальцы сильнее, словно намекая. Дима проглатывает злость и заставляет уняться внутренний ураган. Вдруг ему приходит в голову, что срочное дело незнакомого учителя вовсе не такое уж неважное.       — Насчёт вашего ученика, — Артур Андреевич становится рядом, кивает в его сторону. — Волков… Дима, верно? Я мельком слышал, что вы собираетесь его исключить из школы.       — Именно. — Директор так и хвостом виляет, не терпится похвастаться достижением. — Поймали на попытке кражи! Это уже никуда не годится!       — Однако, Елизавета Петровна, разве это правильно? — Тонкие брови учителя поднимаются в грустном удивлении. — Посмотрите на него. В каком ты классе, Дима?       — В одиннадцатом, — не понимая, в чем подвох, откликается Волков.       — В одиннадцатом! — охает Артур Андреевич. — Выпускной класс! Весь путь еще впереди, жизнь только приоткрывает двери. Мы, как преподаватели, должны помогать своим подопечным не потеряться, не сбиться, до этих дверей дойти. Кем же мы будем, если позволим одному из детей свернуть? Елизавета Петровна, ведь не существует безнадежных людей. Все мы ошибаемся…       — Волков ошибается с пятого класса, — растерянно огрызается директор. Она обескуражена и напором, и витиеватыми выражениями подчиненного, так что энтузиазм немного угасает. Теперь Редька пытается понять, что, собственно, посетителю надо.       — Неужели за все время его обучения мы не показали ему верную дорогу? — Учитель вздыхает. — Думаю, это не его вина, а прежде всего наша. Елизавета Петровна, буду предельно честен — если мы сейчас прогоним Диму, мы поступим против нашего долга. Против того, чему решили посвятить жизнь! Мы должны вернуть его на истинный путь, помочь реабилитироваться, чтобы после выпуска общество считало его достойным человеком. Иначе какие мы преподаватели, какая мы школа? Репутация падет, если мы позволим себе прогнать ребенка лишь из-за того, что не смогли с ним совладать!       «Да ладно?» — Дима будто задыхается. Что этот человек задумал? Он что, вытянуть его, Волкова, пытается?! Зачем ему это?! Однако ладонь учителя все так же лежит на плече, ободряюще и чуть ли не ласково, а говорит Артур Андреевич с воодушевлением, достойным оратора — а ведь сначала показался безликим. Кто он такой?       И, вопреки всем предположениям, шансам и возможностям, Редька сдается. Пасует перед вдохновением учителя, теряется. Дима видел такое в рядах своих койотов и знает, что последует дальше. Она вступит в спор, вяло пытаясь отнекиваться, но победа уже за ее противником. Он выиграл.       — Ладно, я понимаю, — ворчит Редька, совсем поникшая после неудачных попыток оправдаться. — Долг школы, конечно… Репутация… — Она снова оживляется, так и видно лампочку над головой; ехидно протягивает: — Но все учителя отказались иметь дело с этим непокорным подростком. Некому его наставлять, Артур Андреевич!       — Если некому, то я готов взять за него ответственность, — невозмутимо сообщает преподаватель. Он серьезен, и Дима переводит взгляд с него на директора, окончательно не поспевая за событиями. Одна мысль стучит в висках: его не выгонят. Редька спасовала, она его не выгонит. Дима останется в школе. Директор всплескивает руками.       — Раз так, забирайте его с глаз долой! — прикрикивает она. Проиграла. Позорно проиграла. — Все, Волков, теперь ты в полной власти у Макеева Артура Андреевича. Артур Андреевич… — Ее глаза зло поблескивают, как у зверька, у которого хищник отнял заслуженную добычу. — Надеюсь, вы найдете ему применение и наставите на «путь истинный».       — Конечно, Елизавета Петровна, приложу все старания. — Учитель улыбается. Поворачивается к застывшему старшекласснику. У него взгляд лучистый и неожиданно теплый. — Пойдем, Дима. Полагаю, я знаю, где проводить твое перевоспитание.       И Волков практически вылетает следом за ним. Когда дверь в директорский кабинет захлопывается за спинами, точно передавая негодование хозяйки, Артур Андреевич выдыхает и улыбается уже расслабленно, чуть неловко, пока Дима во все глаза на него смотрит. Разглядеть благодетеля удается только теперь.       Артур Андреевич — молодой мужчина, но что-то в нем все равно дергает за струну внутри. Дима присматривается внимательно, но не может уловить, в чем особенность: внешний вид у преподавателя самый обычный. Он в светло-коричневом строгом костюме, чистом и аккуратном, хоть и заметно не новом; у него худое лицо с высокими скулами, лучистые, как свечки, глаза за стеклами очков в простой недорогой оправе. Светло-русые волосы хоть и причесаны, спокойно лежать не желают и немного торчат. Ему больше тридцати, но меньше сорока. Если бы Дима пересекся с таким в толпе, он бы прошел мимо, даже не заметив — ничего, что выделяло бы из остальных, в Артуре Андреевиче нет. И все-таки что-то заставляет Диму насторожиться.       — Так… что мне делать? — бормочет Волков мрачно. Он растерян: сначала угроза, потом спасение, а расспрашивать сейчас нет настроения. Только бы понять, зачем он Макееву сдался. И тут же вспоминает, где его видел: конечно, это ведь…       — Я учитель начальных классов, — вежливо представляется тот. — Так что завтра, будь добр, подходи в наше крыло. Я понимаю, что тебе не захочется, но директор на все готова, лишь бы тебя сейчас прогнать. Не давай ей повода. — Он снова улыбается, но глаза его все равно нерадостные. Более того, он так запросто раскусил задумку, что Диме становится неуютно.       — Приду, — с новым вызовом заявляет Волков.       — Вот и славно. До завтра!       Артур Андреевич поднимает ладонь, а затем разворачивается и идет в сторону лестницы. Костюм на нем сидит хорошо, спина держится ровно, но даже в ней чувствуется какая-то потерянность. Будто на плечах тяжелый груз, который учитель старается не показывать. Стал ли уже новой обузой ему спасенный старшеклассник-бунтарь?       Дима выходит на крыльцо и поднимает голову. В небе все еще чувствуется гроза.